Глава 14

Ветроград стоял на высоком открытом плато, где ветер не знал преград. Двойной частокол, башни с деревянными ветряными колёсами, ленты на крышах, колокольцы у дверей — всё звенело и двигалось. Даже когда люди стояли на месте, город казался живым.

У ворот их встречал ведар Ярополк. Рядом стоял волхв в сером плаще, украшенном перьями. Глаза у него были почти белые.

— Драгомира Велеславна, Ветроград принимает тебя по слову Совета и по чести рода, — сказал Ярополк.

— Ветер уже несёт. Но не всё, что летит, приносит добро, — проговорил волхв, подняв голову.

— Вот ещё один любитель тумана. — Буркнула еле слышно Радмила.

Волхв улыбнулся, услышав старуху.

— Радмила Травница. Давно хотел посмотреть, кто ругается громче духов.

— Посмотрел? Живи дальше.

Покои Мире отвели в верхнем тереме, где окна выходили на запад. Борислав принёс ей чашу горячего сбитня.

Зоревик понюхал чашу и не проявил интереса к содержимому.

— Он будет проверять всё, что я принесу? — спросил Борислав.

— Да.

— Обряд назначили на послезавтра. Отец хотел завтра, но я сказал, что после дороги вам нужен хотя бы день отдыха.

— Забота или желание казаться заботливым?

Борислав на миг перестал улыбаться.

— Смотрите внимательно, Драгомира Велеславна. Я не всегда так лёгок, как кажусь.

— Надеюсь. Лёгкие люди плохо держат клятвы.

Вечерний пир был шумным, с песнями между блюдами и шутками между тостами. Ярополк посадил Миру по правую руку, Борислава — напротив, Святослава рядом с ней, чем сразу показал: первый муж не отодвинут, но второй род принимает очередь.

— За союз, — поднял чашу Ярополк. — Пусть он будет крепче стен и быстрее ветра.

— И тяжелее для кударцев, — добавил Святослав.

— А для нас легче, — сказал Борислав.

— Лёгкое часто рвётся.

— Зато тяжёлое тонет.

Мира поставила чашу.

— Если вы оба закончили соревноваться в пословицах, я бы хотела услышать о южных разъездах.

Борислав сразу стал деловым.

— Кударцы идут малыми зубьями. Не бьют в стену, а царапают. Заимка у Громовержца, два табуна у Хлебодара, сожжённый мост к Речнограду. Проверяют, где союз слабее. Большой удар, думаю, будет по Огнеяру или Хлебодару.

Позже волхв подошёл к Мире.

— Меня зовут Ветерян. Твой зоревик не просто зверь. Он исполняет старое решение леса, предков и той, что носила ладью до тебя.

— Вы видите мою мать?

— Иногда ветер приносит голоса тех, кто ушёл по реке времени. Твой дар не только успокаивает. Он связывает волю. Если не научишься, однажды остановишь не врага, а себя.

— Можете научить?

— Нет. Могу показать, где слушать ветер. Завтра на рассвете. До обряда, после обряда нити изменятся.

На рассвете он повёл её на башню. Ветер был такой, что Мира едва удержалась. Ветерян поставил три костяные пластинки на край башни.

— Позови дар на ветер.

Мира закрыла глаза. В шуме ветра появились слои: лай собак, скрип ворот, смех, стук молота, сонное бормотание города. Под ними движение, бесконечное, живое. Дар поднялся осторожно. Она протянула ладони. Ветер ударил сильнее, потом вдруг обтёк её мягко, как вода камень. Пластинки остались на месте.

— Запомни, — сказал Ветерян. — Сила без насилия труднее, зато после неё человек остаётся человеком.

Мира поняла, что он говорит не только о врагах.

Когда вернулась, Борислав и Святослав уже стояли во дворе перед теремом и явно что-то выясняли. При ее появлении замолкли, сделав вид, что не разговаривали вовсе.

— Покажи нам Ветроград, Борислав. Начнем с окраин.

— Боитесь, что я покажу только то, что выгодно? — спросил он.

— Боюсь, что ты покажешь только то, что красиво. А я хочу видеть, где живут люди.

Борислав усмехнулся и махнул рукой:

— Тогда идём. Только предупреждаю: бабы будут спрашивать, они у нас не скромничают.

— Пусть спрашивают.

Они вышли со двора и повернули к Нижнему городу, где ветер гулял свободнее, сбивая с крыш солому и кружил в переулках. Борислав шёл легко, хотя Мира заметила, что он то и дело оглядывается на неё.

Первой остановилась у кожевенной мастерской. Хозяин вышел на порог и, увидев ведаринку, растерянно поклонился.

— Княжич, — сказал он, косясь на Миру, — это что ж, та самая?

— Та самая, Прокша. Только ты ей руки не подавай, она сама решит, брать или нет.

Мира шагнула в мастерскую, окинула взглядом дубильные чаны, связки ремней, разложенные на верстаках ножи.

— Кожу берёте с юга? — спросила она.

— С юга, с востока. Степная кожа прочнее, но дороже.

— А как идёт торговля?

— До набегов шла. Теперь кударцы перекрыли дороги, возят в обход. Княжич говорит, скоро война начнётся, тогда и вовсе возить не будут.

Борислав стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и не мешал. Мира заметила, как он смотрит на Прокшу: не снисходительно, а ровно, будто они давно знают друг друга. Потом она вышла, и уже на улице сказала:

— Ему нужен новый дубильщик. Он работает за двоих.

— У меня нет лишних рук.

— Тогда дай ему освобождение от городского налога на год. Он твой человек, не враг. Если у него будет больше сил для работы, он сможет давать больше кожи для дружины.

Борислав остановился, посмотрел на неё с нечитаемым выражением.

— Ты только что приехала, а уже учишь меня править?

— Я не учу, я советую. Ты спрашивал — я ответила.

— Я не спрашивал.

— Ты спросил взглядом.

Он не нашёлся с ответом, только покачал головой и пошёл дальше.

Святослав молча усмехнулся.

Дальше были мельницы: три крылатых колеса над рекой, скрип жерновов, пыль, запах свежей муки. Мира постояла, глядя, как дети бегают между мешками, а женщины ссыпают зерно из корзин. Одна старуха, вся в белом, подошла и протянула ей горсть ржаного зерна.

— Хорошее у нас зерно, ведаринка. Засеешь где, в любом месте взойдёт.

Мира приняла зерно, сжала в ладони. Зоревик, сидевший на плече, наклонился и понюхал, но не фыркнул.

Борислав стоял рядом, и Мира видела, как он слегка нахмурился.

— Она тебя не знает, — сказал он. — А уже даёт зерно. Это у нас только своим дают.

— Может быть, она чует, что я надолго здесь не останусь, — ответила Мира. — А зерно как память.

Рынок гудел. Мира прошла между рядами, и люди, узнавая её по Зоревику, почтительно расступались, но не кланялись до земли, а кланялись с достоинством. Борислав то и дело называл кого-то по имени, перебрасывался короткими фразами, снимал шляпу перед стариками. Мира заметила: здесь его любили не как княжича, а как своего, того, кто знает, у кого корова отелилась, а у кого крыша прохудилась.

У кузницы она задержалась дольше. Молодой кузнец, веснушчатый и кудрявый, ковал подкову. Увидев Миру, чуть не уронил клещи, но Борислав подхватил их и вернул:

— Держи, Родим. А то уронишь, всем расскажу, что ведаринка испугала кузнеца.

Родим покраснел, но улыбнулся. Мира взяла одной рукой подкову.

— Хорошая работа, — сказала она. — Гладкая, ровная. В Зореграде таких бы ценили.

Родим поклонился, но Борислав перебил:

— Не сманивай его, ведаринка. Родим — моя гордость.

— Твоя гордость не уедет, пока ты сам не дашь ему коня.

— А я дам. Когда сын у него родится.

— А если дочь?

Борислав на миг задумался, потом улыбнулся:

— Тогда двух коней дам.

Они вышли на открытое пространство за воротами, где ветер был особенно силён. Мира придержала плат, Зоревик прижался к её шее, но Борислав стоял, чуть расставив ноги, и не сдвинулся с места, будто сам был сделан из того же ветра.

Тогда Мира сняла с пояса маленький берестяной туесок, который носила с собой ещё из Зореграда. Развязала тесёмку и достала вышитый пояс — узкий, из плотной тёмно-синей кожи, с серебряными бляшками, на которых были выбиты вихри и соколы.

— Это для тебя, — сказала она, протягивая Бориславу. — Я не сама вышивала, у меня нет такого умения. Но сделали для тебя в дар.

Борислав принял пояс, провёл пальцем по бляшкам. Лицо его на миг сделалось открытым, без привычной улыбки.

— Ты знала, что выйдешь за меня, ещё до того, как согласилась?

— Я знала, что выйду за всех. И хотела, чтобы у каждого было что-то своё. Для Святослава — пояс с молниями. Для тебя — с ветром. Это не подкуп и не долг. Это знак, что я вижу тебя, Борислав Ярополчич.

Он держал пояс в руках, и Мира видела, как его пальцы чуть дрожат. От ветра или от слов, она не знала.

— Ты не обязана была.

— Я не обязана. Я захотела.

Борислав поднял на неё глаза.

— Тогда я надену его на обряд. Чтобы все видели: мой пояс от жены.

Он надел пояс поверх кафтана, затянул пряжку, она села точно по стану, будто была сделана по мерке.

— Откуда знаешь размер?

— Спросила у отца. Он сказал, что ты в поясе на три пальца шире, чем он. Вот и сделали с запасом.

Борислав рассмеялся, на этот раз по-настоящему, громко, и ветер подхватил его смех и понёс над полем.

— Ветроград не знает таких подарков, Драгомира Велеславна. Здесь дарят ножи, коней, сбрую. А чтобы пояс, да ещё с душой… Такого не было.

Зоревик, до этого сидевший неподвижно, вдруг спрыгнул с плеча Миры, подбежал к Бориславу, понюхал новый пояс и коротко свистнул. Борислав наклонился и осторожно протянул руку. Зоревик ткнулся носом в его ладонь и отступил.

— Он признал меня? — спросил Борислав удивлённо.

— Он признал, что ты не врёшь, когда говоришь, что тебе дорог этот пояс.

Борислав выпрямился, поправил пояс. Важно глянул на Святослава. Они пошли обратно к к центру города.

Остаток дня Мира провела у западных ворот, где собирались семьи воинов, ушедших к Хлебодару. Она слушала женщин, запоминала имена, обещала передать вести, если кто-то из раненых попадёт к ней в руки. Радмила принесла ей травяной отвар и сказала:

— Ты сегодня сделала больше, чем иной ведар за месяц. Только не выжги себя до срока.

— Я не выжигаю, — ответила Мира. — Я сею.

Она видела, как Борислав несколько раз проходил мимо, то с воеводой, то с ключником, и каждый раз его взгляд находил её.

Вечером, когда зажгли первые свечи в гриднице, Мира снова увидела пояс на нём. И заметила, как люди Ветрограда поглядывают на этот пояс и на неё уже иначе. Не как на чужую ведаринку, а как на ту, кто принесла не только слово, но и знак.