[14.1.22]

Делал темперу, выдрав рисунок из альбома, нервничал, ждал Терешковича, думая о том, что будет, когда увижу её на балу. Время шло, пришёл Сакуненко, с ним говорил о теософ<ии>. Тереш – кович не пришёл[108].

15[1.22][109]

Был у Барта, показал три темперы, он назвал их детскими. Целый день сидел дома, молился <и> читал Ледбитера <«Оккультизм в природе»> (папа лежит, я очень кашляю тоже, но бегаю), на улице очень холодно.

<Не хотел выходить, выглянул: белые подоконники. Вышел, рыхлый снег, шёл нарочно не по тротуару. В «Гатарапаке» Какаба-дзе¹⁷⁸ читал доклад о конструктивной картине. Я обидел его, сказав: «Вам лучше фотографией заниматься». Ночью Грановский, Цитринович¹⁷⁹ и Френкель. Пошли в кафе, играли в снежки на rue de Rennes¹⁸⁰, потом у Maine¹⁸¹ строили бюст Карла Маркса из снега, валяли в снегу и расстреливали друг друга снегом>[110].

16[1.22]

Пришёл домой, начал молиться до половины. Около Кремня оделся на трамвай.

Вечером <пришёл> к Цимбалист. За дверью <быстрый и> подозрительный разговор: «Я не пойду, Ел<ена> Анис<имовна>». То же метро «Эколь Милитер»¹⁸². Сел на крайний стул, чудно пела и хрипела финская музыка, гусли с органом, над головами натянуты нитки, <а выше – лампы>. Бежал за трамваем[111].

17.1.1922

Опять сидел дома, кажется, начал маслом дописывать натюрморт <цветисто>. Молился. Зах<одил> к Бар<ту>. Читал <книгу>. Каждый день бегаю. Растянута нога, болит. Терешкович приходил. <Надо кончить, говорит>. Молился.

18.1.1922

<Терешковича видел на минуту у Барта, где я> пил чай с мёдом и моим шоколадом. <Он> пришёл и вдруг ушёл. Сидел дома, делал темперу «Парикмахерскую», <кажется>, с Б<артом> гов<орил> о политике и о необходимости < социальной алчно-сти> для культуры. Вечерело, домой[112].

Включил Какабадзе в молитву за обиду.

19.1.22

Был у Барта. Он сказал, что Тереш<кович> ушёл <из-за того>, что американка его ждала внизу. Сердце судорожно сжалось, пошёл по переулку. Здравствуй, моя <дхарма>¹⁸³. Был в академ<ии>, видел Терешк<овича. Шли> в столовую, там Сак<уненко>. Терешк<ович хочет> идти в кинемат<ограф>. Я домой, начал темперу <большую, плеща человека со старого рисунка>. Сакуненко ушёл ночью. Одна была готова, очень бледна и плоха[113].

20.1.22

Переписал темперу, окружённый баночками. Пришли Воловик и Грановский, спорили и ругали они мои рисунки <и> пили чай с молоком. Кружка Гран<овского> вымазана краской, он пальцем рисовал узоры со дна. Пошли обедать к обезьянам¹⁸⁴ и пешком <от> Опера в галереи¹⁸⁵. Пикассо с фактурой под фанеру, Модильяни, нежный Фужита¹⁸⁶, <рю де Вом¹⁸⁷, кубисты>, движение цвета. Вышел, расстался с ними, пошёл к зуб<ному> вр<ачу>. Домой, читал и заснул, рассмешённый, <растрясённый>, разбитый, как паяц, говорливость. Делал темперу на коленях.

21.1.22[114]

Утром папа мрачен. Сел делать «Семью» в кубизме, как в бреду, вымазывал и перекрашивал, под конец оделся, вымылся. Приш<ёл> Терешк<ович>. <Я> показал, <и> он в первый раз в жизни похвалил <меня>. Перекрашивал т<емперу> на коленях. Вечером в «Вавене» Божнев и другие читали Ахматову, острил в угоду Терешк<овичу>. Шли домой. Неживые они какие-то. <А> я говорил, что Модильяни до захода солнца был самый большой святой. Пошёл молиться, но начал желтизну в кубизме, <не утерпел>, кончил, заснул без молитвы.

22.1.22[115]

С утра <сел делать «Семью» в> кубизм<е>. Хотел идти в церковь, но намеренно опоздал, ибо всю ночь молился напролёт, кончил легко и красиво. <Застал пообедать>. Вечером после молитвы <всё-таки сделанной, хотя [нрзб.]>, поехал в «Гатарапак»¹⁸⁸, встретил Френкеля, пошли покупать хлеб. Вернулся Свешников, поговорили, бедный, рвётся в Константинополь. «Синяя птица». Читал отрывисто, без успеха, потом все сидели в «Ротонде» и пили кофе на «регулярное жалованье» <Рискина¹⁸⁹. Обещали прийти домой>. Провожал Шаршуна, гов<орил> о расах¹⁹⁰. Он придёт в понедельник в орден[116]. Потерял сто франков.

23.1.22

Медитировал. Кажется, приш<ёл> Т<ерешкович, и мы> побежали обедать, потом в академ<ию. В ака[де]мии> пригласил Сюзанну с Оливье, пошли в «Ротонду». Говор<ил> о расах, желая поразить. Он придёт гов<орить> системат<ически>. Молился быстро дома, к Г<усте> Л<ьвовне>, проводил их в орден. Ошиблись мы, попали на заседание <какой-то «братии» >. Провож<ал> Шаршуна, гов<орил о теософии и [с] Оливье до!/2 4 утра говорил много> по-французски[117].

24.1.1922

Пил молоко, лёг, заснул, видел в астрале сон «Сегодня вторник». Пошёл в академ<ию> поработать. <Пришёл в три. Часа два рисовал карандашом довольно сильно>. Пришёл домой, сел читать «Доктрин секрет». <Пришли> Сакун<енко> и Свешников. Свешников сперва говор<ил> и читал стихи до <ночи, приносил теорию> Эйнштейна. Я нашёл, что <это> слишком трудно. <Уже> поздно ушли, <муть> в голове, лёг и заснул <пьяным> сном, пытаясь молиться[118].

25.1.1922

Утр<ом> читал «Д<октрин> с<екрет>», пришёл Сакун<енко>. Пошли в музей Гиме, голова кругом от Будд. Пришёл домой медитировать, лёг, заснул. Пришёл О<ливье>, много гов<орил>, показ<ывал> рис<унки>, проводил до метро. Видел в астрале «Сегодня вторник», потряся за плечи кого-то.

Пришёл Терешк<ович>. Стали мыть голову, <но> неожид<анно> пришёл папа. <Меня охватила тоска>, и мы пошли к Рискину. Край голода, читали стихи, Рискин сказал: «Пизда»[119]. Я взял Терешк<овича> за <спину>: «Возьмите у меня папиросы, высшие люди одиноки». Читал стихи. Терешк<ович> заснул, а я у печки газовой хорош<о> гов<орил> о теос<офии>. Решили <основать> кружок.

26.1.1922

Утром встал босиком, пил молоко и лёг молиться двойной молитвой малой, “extremement penible”[120][121] <дотянул>, уже три часа. У француза рядом дали две картошки, одну подозрительно, не на сале ли, другую в мундире. Девочка ела бисквит. В академию. Френкель сделал очень хор<ошие> рисунк<и сангиной с брата Камразе¹⁹¹>. <[С] Ф<ренкел[ем]> пошли к <Мильману¹⁹²>, нет никого. <Воловик. Я> бегал <вечером, работал с Камразе рядом и> пошёл в «Вавен». Терешк<ович> и Гингер. Тереш<кович>, заведующий литературной частью журнала, меня не пригласил. Не сдержался я: «Говно»[122]. Написал стихотвор<ение>, прямо плакал. Домой и к Шаршуну, показывал наклеенные бумажки – <порнаменты>[123].

27.1.1922

В 12 пош<ли> с Терешк<овичем> обедать к обезьянам. Он пошёл писать портрет маленькой барыни, звал меня ждать его в «Ротонде», но я мужественно отказался и пошёл молиться домой. После мол<итвы> оделся и побежал под дождём к Белок<опытовой^ она насмешливо отказалась <(приходите [в] воскресенье)>.

Узнал адрес «Еврейской трибуны»¹⁹⁴, выходя, забыл № <и у городового против магаз[ина] Лувра узнал, что> такой улицы нет, <сел на автобус, к одной двери – там закрыто, к другой – то же, к третьей – уже закрыто, сел на трамвай>, в ака-дем<ию>. Спрашивал всех: «Вы были на вернисаже?» У меня была масса билетов и махал ими. Вечером Терешк<ович> в столовой отказался дать ботинки. Я был оскорблён[124].

<Поехал в Данфер-Рошро¹⁹³, ждал, никого не было, только брат в халате >.

28.1.1922

Бежали с Т<ерешковичем> через Люксембург. [Нрзб.], я обогнал на <Гранд Ш[омьер]>. Увидели американку, и он догнал её и меня бросил в свет[лом] «камзоле». Раб<отал> немного, пош<ёл> к Волов[ику], тот дал мне ботинки узкие-узкие. Я подбросил рваные туфли в академ<ии> под зеркало. Бил чечётку в портретном классе. Понюхал волосы Воловика, тот демонстративно отшатнулся, меня <презирают>[125]. Мы пошли домой. Довольно вяло говорил<и> с Волов<иком>, больше о себе. Шли обратно. Читал ему («Невесту»), у него «ударило прошлым летом», те же рисунки даже. Одевались для приличия, пальто и шляпу. Сидел с вытянутыми ногами, чтоб не растянуть брюки в сапогах, которые Т<ерешкович на лестнице наверху академии> назвал дедушкиными, статского асессора¹⁹⁶.

Пришли к ним. Ждали у камина. Обед, яичница, цветная капуста[126]. <Пирожки и египетские папиросы, рассказывал потом у камина про купцов, [нрзб.] вилкой бороду, и Александра III. Перебивал Воловика, ушли после чая поздно (подарок кармы). Первый суп за 1!6 года, заставили нас умилённо попрощаться. Домой>[127].

29.1.22

Одел ботинки с мучением, пошёл к Белок<опытовой>, её, слава Б<огу>, нет. К Волов<ику> через Люксемб<ург>. Одел другие сапоги. Ботинки, демонстративно <поставленные> для отца, наутро смешны и жмут, как на иголках. Не поднимая глаз, шёл <до «Одеона»¹⁹⁷ и> по Люксембургу к Волов<ику>. «Они меня измучили», – сказал я, одел сапоги под штаны лестницей и пошли <к (Майи)> обедать. В ресторане мне ничего не дали. В<оловик> заметил мою резкость и, не допив чёрного кофе, <я> ушёл к Грановск<ому>. Цитрино<вич> показывал плох<ие> круглые рисунки. <Пришёл> Г<рановский, его недоконченная вещь> из дерева и меди. Пошли, <говоря> по-немецки, ко мне, где я оделся в солдатское, и в Клюни до головной боли. Пили потом кофе на набережной. «Вы красивы, Поплавский». Мне было очень больно, я не молился эти дни. Они меня проводили, не зашли.

30.1.22

Кажется, молился одной молитвой. Встретил за «Вавеном» Френкеля. Купил<и> хлебу. Пытался быть спокоен, смотреть изнутри круга. Показывал куб<истическую> «Семью», все хвалили. Свешников, поговорили о Конст<антинополе>, я читал плохо «Гингера» и «Дачи». Подошёл к Рискину, тот был доволен этим. Пошли в «Ротонду», где я много шумел. Потом проводил Шаршуна. Говорил много о расах.

После обеда молился одной молитвой, думал сделать перерыв, сел исправлять стихи о Пера и <о Париже>¹⁹⁸, измучился страшно, было уже поздно, сел на автобус и поехал. <Шам де Марс>¹⁹⁹, в Т<еософское> о<бщество>. Зал полон, сидел в передней <и> с перекошенным лицом наблюдал разъезд. У парламента сел на трамвай, у Адел[ь] купил поклёванную булку и сделал дома чай, хотя молиться, конечно.

Заснул[128].

31.1.22

Утром не молился, оделся жокеем. Обедал и <с> Сак<уненко> пошёл в академ<ию>. <И> [от] подъезда бегал с Т<ерешковичем>, пришедшим за углём. Наряден <у> Жоржет, и все милы ко мне. Красный, влез наверх, сделал ню на коленях и голову в профиль. Пришёл и ушёл Гингер. <Я сел налево и начал вторую голову, лучше, чем всё, что я нарисовал. Измучится, как я>. Терешкович <[враждебен]>[129]. Пошёл в «Вавен», где Гингер, и в ужасном смятении к Волов<ику>, в ателье показ<ал> работы. Он кончил круглые вещи на ассонансах и пишет диссонансы, он талантливый. Пошли ко мне, <обсуждали> подробности путешествия в Италию. Я проводил его, пытаясь заговорить о теософ<ии>. Но я совсем слаб[130].

1. II.22[131]

Взял утром деньги, поехал к «С<они> М<орис>», купил <громадный> холст. Повертелся в академ<ии>, где на меня подозрительно посмотрела М^ше Роза. К С<акуненко> по улицам с ящиком. Начал рисовать, пришёл в отчаянье, всё замазал. Домой. Лёг молиться, молился двойной мол<итвой>, потом одной большой. Пр<ишёл> Тер<ешкович>, мы весело пошли обедать и в «Гатарапак»²⁰⁰. Пытался быть спокоен, но бегал от столика к столику, показывая, что дружен со всеми. Засел в углу, делал сангину, потом из другого, неплохо читал <«Невесту» и «Дачи»>. Со Свешниковым страшно усталый дошёл до St. Germain, где я читал ему «Боль», «Дачи». Он пошёл бродить по улицам. Домой.

День лучше остальных.

2.11.22[132]

Утром после молока опять поехал к «С<они> М<орис>», купил маленький холст и под дождём поехал к Ил St. Louis²⁰¹. Начал рисовать довольно хорошо, большая ниж<няя> часть лица. Я взял меликовские очки, одел и весело пошёл с Сак<уненко> домой, взял бумаги, и он проводил меня в академ<ию>. Рисовал наверху рядом с Фр<енкелем> головы мужские о<чень> плохо и одну худ<ожницу> очень хорошо. Пошёл в другой класс, где Жоржет была очень мила ко мне. Я говор<ил> до пошлости, что мои рисунки дрянь. В очках пошли в «Ротонду», гов<орил> с Оливье через стол о астральном плане и засмотрелся на обнажённые руки <под газом кофточки Жоржет рядом>. Его лицо перекосилось, тихая чувственность, больше не смотрел[133].

5. Воскресенье[134]

Утром пошёл писать портрет, проработал немного, в музей Клюни, смотрел (мало), зато основательно…

<6>. Понедельник

Утром пришёл Грановский… Процессия, как в «Боз Ар»[135]… в академию. Пришёл Терешкович, я одел…

<7>. Вторник

<В [?]½, и> пришёл Сакуненко и Грановский. Я написал ему… мы пошли к обезьянам. Купили пряник… работал.

8. Среда

Утром пил настоящий кофе… кубизм, гуашь… Грановский. Я злюсь, когда… надо уничтожить.

9. Четверг

Утром пробормотал несколько, трогая ногу, слов. Занавес нового дня… началась трагедия, кофе… к врачу.

Все сразу <переменились>… Незнакомый… в сердце… Бежали вдоль Люксембурга.

Шли, искали парикмахера.

Встал рано, закрыл накрест фон темперы, перекрыл почти старый кубизм, пришёл Терешкович… ботинки, ибо говорит… почти босым вчера… Поставил картон у [Нрзб.].

(Лохмотья.)[136]

Заснул… пусто почти. Сидел со Свешниковым, Сакуненко и Карцевым, чиркал карандашом… жёлтые сумерки, утром тоска… Садимся… Медитация… молился… заснул, снилось мне, что я в астральном мире, обнял его… и нечто увидел… и оставил с усилием… белые руки… до конца ужасно нервничал… Терешкович… долго брились и мылись… в трамвае… поразительное ожидание… Густа… в дудку… бор…я. Я снова видел сетку и потоки эфира, вдаль и к себе из угла по правой… Смотрели с Карцевым картинки… Сакуненко… был доволен… ког[да] я не молился… пробовал, заснул. Лувр… домой, стоя на площадке автобуса, взбежал бодро по лестнице и лёг медитировать и молиться. Был Свешников и принёс сапоги… в «Ротонду»… Свешников.

Утром пил кофе и <потом> пошёл к Сакуненко, лежит Меликов, он одевался и пел, потом пошли в р[усскую] столовую. Я думал встретить… никого. Домой. Поехал[137].

(Боже, какая грусть в воскресный день. Как снова надо себя заставить жить. 3.2.1935.)

Утром несколько добрых слов о часах, что проходят как враги, разрушители будущего, но которых можно сделать рабами… кубизм до конца, и писал… о России, не хотел идти в академию.

Вторник

Проснулся утром, повторил несколько раз <страшный> сон, чтобы не забыть… на диване? т. Г<уст.> Львовна. Оба на […] но <я> прижал свою голову к её. 2 раза появлялись… я надел не то пустынник, не то стул, пробуя молиться…

Убеждал отца не менять квартиры, обедал и поехал к зубному врачу… Грановскому новые темперы, но было смешно. Надел штаны, спиной к публике. Рисовал, поражая хорошенькую соседку, потом пошёл в «Ротонду»… Талов.

Пошёл к Сакуненко и обедать, когда <я вернулся>, застал разгром и двух горничных… на расстоянии ауры… баронесса… ходил извиняться, потом лежал и плакал, ибо гнев и карма, колесо души на призме… Молился… неужели я приблизиться… отцом кометами[?].

Утром пошёл к Сакуненко, его не было. Вышли с Меликовым, он долго до этого одевался и пел песни «Зуд в душе от меня»… говорил о помощи… пошло говорил о том, что мне тяжело с его знакомыми… Впечатление осталось тягостное. Я проводил его в академию… столовую. Все те… [нрзб.] с Терешковичем и Камразе на Итали… Ходил и гулял… в метро, ночью заплакал?

Собирал бумагу дома… покупал у «Сони Морис»… сделал надутую… слова [нрзб.] <я ответил: «Исключительно»>. В <кремери[138]> дал <нрзб.> Сакуненко. Потом доставал<и> ногой, кто выше. Я споткнулся и потом на Мишеле²⁰² пытался… орать в каком-то [нрзб.]…

Утром сделал рисунок с себя, потом взял его в <защипки> и пошёл к Сакуненко… Пошёл к Барту, он похвалил… и я купил банку молока… обедать. Сакуненко убежал играть в шахматы, а мы пошли в «4[-ю] республику», жевали супе[139] и конфитюр, долго сидели на диване, задушевно говорили.

Утром пил кофе и пошёл к зуб<ной> в<рачихе>, она со страшной болью врезала мне коронку, <есть> не могу. Терешкович… <прошёл>, но я, тяжело обиженный, с мятой одеждой, заснул очень рано.

Вторник

Утром делал темперу круглую, кажется, лучше всего остального, отупевший, намотал красный шарф на шею и пошёл страшно гордый к Сакуненко… потом Сакуненко ушёл, и я в полной усталости молился одной малой двойной молитвой. Надел галстук и пошёл… кричали… “Vive 1е”, в «Ротонду»… потом бежал…

Писал стихотворение о гимназии.

Утром завязал <узлом> галстук на белый воротничок и в нервно-смешном виде поехал к Сакуненко, его не было, я повесил… через улички… Американка, муж её был там, мне было противно, <встретив> Френкеля, <пошёл к кладбищу> Монпарнас, рисовал дома, потом в академию, встретил Барта, <с Френкелем> пошли домой, говоря о […]. Дома пили молоко… В разгроме таковом припадок уныния. Всеми в то [нрзб.]… я оставлен.

Утром судорожно хотел молиться, пил кофе и пошёл к Сакуненко, его не было, и я поехал домой, обедал и поехал на метро “Odeon” в академию. Из ботинка высовывался палец, и мне было стыдно, в академии я сел в углу и стал делать… над торсом, с задиком… мы мило переглядывались с нею. С Добринским шли домой, говоря о Великой Условности Живописи, я показывал, как бешеный, ему рисунки. Пришёл Свешников, с ним я обидно не разговаривал всё время, потом меня спросили, занимаюсь ли оккультизмом… брошу живопись для… Ушли, я заснул… Провёл разговор.

Пятница

Решил молиться двойной молитвой. Кажется, сегодня первый день нового периода работы и жизни. Молился <половиной и больш[ой]> молит[вой] утром. В 12 пошёл к Сакуненко, писал его портрет без него и говорил с Меликовым о его снах. Кажется, турок с механической головой его преследовал. С ним и с С[аку-ненко] до академии. Все меня считают педерастом. Рисовал карандашом > изумительно свободно. Пришёл Грановский, мы пошли домой. Он говорил, что плохо живёт. Пришёл Терешкович и демонстративно ушёл, пока мы… и бегали обедать… <Вернулся [нрзб.], потом> молча слушал Сакуненкину болтовню, <нрзб.> необразованность…

Воскресенье

Делал «Прибор», рисовал на диване, сделал, оставил белую. Поехал к С[акуненко]. Пришёл Свешников, рисунки… там же читал ему старые стихи. Неужели «Бог погребённых» будет однажды так же плох, как они. Когда он ушёл, в жёлтом свете лампы докрашивал <«Прибор»>. Лёг, не молился, не мог, <потом[?]> заснул.

Суббота[140]

Пошёл в академию… О, светлый день в [Нрзб.], смотрели аэропланы… на[д] городом < одеяло дыма>. С последним <подъёмником> мы опустились и сели под «ногой», какие-то девушки бегали <мимо и> мимо.

Утром поехал к Сакуненко, <крыши пели>, поедем в Версаль. Дома взяли Свешникова. Я искал гуашь, <похожую на «4», и> гов<орил немного> С<акуненко> о теософии… перебил, Лао Дзе²⁰³ был за 500 лет и не […] Страшно рассердился… С Добрянским говорили страстно о фактурах. Пошли на карнавал. Злобно швыряли в лица приличным девушкам конфетти… с Терешков[ичем] пошли в «Ротонду»…

Дома делал «4» гуашью. Очень красиво и очень пусто. Смотрел до отупения на… на полу, гуаши не хватает… не засыхало. Самая поспешная молитва и опять «Гатарапак» с громкой тетрадкой²⁰⁴… Цимбалист… смущался… противно. Она меня ругала… говорили о выставке[141].

(Снова кусок в лохмотьях, продолжение куска, переписанного по ошибке в начале года.)[142]

Пришёл в академ<ию>, сел рисовать натурщицу рослую, острящую. Смир<нов> очень рад был, <как и я. Этот человек, бросавший так часто страны, ближе к вечности человеческой дружбы>. Были в Клюни. <До этого> прыгали <с ним> в Люксембурге, потели, по потом пришли мальчишки и прыгнули больше. «Наслаждался» приличным<и эмалями>, кругом ходили американки, но мы устали, <и> я проводил его до угла Бонапарт²⁰⁵ и побрёл варить на чугуне чай[143].

Пошёл к Сак<уненко>. Берлинской лазурью сделал «Волосы». Он спросил меня, чем <отличаются футуристы> от <кубистов>.

Я <пошло> и гордо стал объяснять ему, разругались, потом рассказал ему то, что[144] вышло между нами, <напр[отив]> Оливье. Проводил меня в акаде<мию>. Я сделал 2 рис<унка> мальчика, <и> с Волов<иком> и Френ<келем пошли> в столовую. Там разругался с Волов<иком> из-за Пайлеса, и, продолжая ругаться, пошли ко мне. «Вы не понимаете в живописи». Я понял. «Вы не способны». Стало очень больно. Потом В<оловик> несколько раз гов<орил>, что я талантливый. Хвалил кубизмы за живопись, Фр<енкель> дурачился, просил остаться по делу. В<оловик> ушёл. <Нрзб.> молиться[145].

Утром молился половиной большой. К С<акуненко> опоздал, <даже не пошёл>. Пошёл в академ<ию>, сделал один кроки[146] с американки. Пошли ко мне. Я мучительно вытряхивал перед ним рисунки… Довёл его до St. Germain и пошёл обратно быстро, стремительно. Я стал верить себе, он тоже.

Утр<ом> сделал сангину, вещь в пространстве, водой не пробовал, <[нрзб.] читать “Doc[trine secrete]”>, но не молился[147].

Утром сделал гуашь. Судейкин²⁰⁶ сказал Т<ерешковичу>: «Малиновенькое и зелёненькое». Побежали обедать, подшучивали над прислугой, на углу улицы <(Нрзб.) потоптались, а> я пошёл писать портрет. Он ждёт моего портрета, всё спрашивает, ибо… моих кубизмов его знаменитое «мнение» заколебалось. С Сакуненко шли в академ[ию]. Сделал <две> сангины. Приш<ёл> Терешк<ович>. Пошли на выставки, <были на выст[авке] Матисса²⁰⁷, мне очень понравилось, он ставит фигуру не наивно>. От Вламинка²⁰⁸ пришёл в первый раз в жизни в трепет. Домой бежали <через Лувр>, я устал. Дома он делал костюмы, <я говорил > «в пространство» о Ницше и о криз<исе> евр<опейской> философ<ии после>… больше для себя, конечно. Он сидел молча и гов[орил], что всё понимает… дружественно… его со мной мужественно <нрзб.> на вечер поэтов²⁰⁹… <и> не молился.

Утром <побелил жёлтый фон гуаши, звонок>, я встал поздно, пальцы из сапога вылезали. К Сакун<енко>. Жёлтой не было, и я разрезал тюбик. Потом он провод<ил> меня до дому. Я влез в пустую комнату и, не чувствуя уныния, <стал молиться в> половину малой, вышел было, вернулся, <помолился> заключительными, пошёл обедать <в «Республику»>. Дома сделал <ещё> темперу и рисунок автопортрет. Хотел молиться, но заснул. Никто ко мне не пришёл. Печальный вечер.

Понедельник

Утром делал гуаши. <Переменял> тон на трёх, <они коробились, я> разглаживал их, навёртывая на папину ручку, не заметил звонок и по <изумительно [нрзб.] улице> с <нрзб.> чувством исполненного долга я пошёл обедать. <Писал> портрет, <сегодня> почти кончил, прошествовал в направлении выпуклостей. Купил у <Нрзб.> альбом и со Смирновым пошёл ко мне, по дороге бегали. Тер<ешкович> и я обидно предлагали друг другу фору. <Разговаривал>, рисунки, сумерки и 7 часов пробовал медитировать, заснул, проснулся, с отчаяньем пробовал, опять хорошо (мишуры реальность, потрясающие звёзды из окна). Молился большой молитвой <нрзб.> вытаскивал [нрзб.] до галлюцинаций.

< Понедельник>

Утром кончал темперу «Прибор в пространстве», всё-таки ищу «очень наивно». Был <нрзб.> в академии и дома, крепя на месте <гуаши темперу>. Терешк<ович> лежал тут же и смеялся надо мной, как я <выдавливал> слова на вопрос, зачем это нужно, назвал тем<перу> красивой.

Из столовой пошли в кремери, где я гов<орил> о теос<офии> с поляком и <играл> в шахматы… улицам с Сак<уненко> домой[148].

Среда

Утром пришёл Шаршун, <пригласил> меня на выставку. Я проводил его к Поволоцкому и <до метро> гов<орил>, что скоро едем, он совет<отвал> в Италию, ибо песета дорога. Тучи летели, была переменчивая весенняя погода. Пошёл к Сак<уненко>. Рано <поехали> в Версаль. Без шляпы <побрели> по огромным залам, смотрели картины, снимки с которых (1812 г.) напомнили детство. <Бегали>. Огромные аллеи напомнили мне времена и вечность, величие милого , а там опять столетия. Темнело. Сакуненко… ко мне… что … думает, что он живёт на… счёт. Это меня страшно обидело.

Четверг

Писал портрет, потом пошёл через Люксембург в академию, ходил из ателье в ателье, провожал<и> Рысь²¹⁰. Она меня обидела: «Все вы <нрзб.> мальчики» (внешний и внутренний круг). <Нрзб.> лет и весть о 1925 г<оде>. Работал с графом Ланским²¹¹ под презрительный смех окружающих, проводил его до метро, гов[орил] о теософ<ии>. Пошёл за Т<ерешковичем> в столовую. Т[ерешкович] ругает Волов<ика>. Я не пошёл с ним на спектакль, но мужественно домой.

Пятница

Был у Сак<уненко>, его не было, опять в академ<ию>. Взял Ланского и уже в сумерках пошёл с ним домой смотреть рисунки. Он ужаснулся. Как хорошо, а я провод<ил> его немножко до метро. Купил клею и пошёл домой, наклеил одну гуашь и испортил, пытался молиться, дальше не помню.

Суббота

Ждал Тер<ешковича>, потом обезьяны и Сак<уненко>. Около 3[-х] его нет, пошёл стричься, потом поставил в окне стол… работать, обновил <[нрзб.] делал> гуашь<нрзб.>. Пришёл вечер, и стало холодно. Я судорожно <искал> цвета. Пришёл папа, сел пить молоко и разговаривать о войне. Наконец я смог лечь молиться, беспамятство сна ударило. Терешкович заснул на моей кровати, покрыл его пальто и сел у окна со звёздами. Ждал чуда голоса Молчания. Господи, помоги умирающему.

Воскресенье

Утром оделся. Решил: <2> малые молитвы и медитация, <но пришёл> в столовую Тер[ешкович], и мы пошли на скачки и в аквариум. Смотрели как на педерастов. Какая-то девушка рядом повернулась, когда мы проходили, и смотрела вслед <нрзб.> (она была русская). Т<ерешкович> то выиграл 50, то всё проиграл. Солнце садилось, я <5> раз позорно не мог влезть на дерево. Упала моя тетрадка, кругом говорили: «Студент-техник». В Буа <де Булонь>²¹² страдали на скамейке. Как совы пролетали машины. Пел Вертинского, <говорил о [се]стре и о её страдании [нрзб.]>. Пили чай <нрзб.>.

Понедельник

Погладил ночью штаны. Пришёл Терешкович. Я молился утром, пошли обедать. <Оттуда [нрзб.]>, писал дома, <нрзб.> фактуру <нрзб.> испортил. В академ<ии> смеялся над соседями, что они, <как> обычно <вызв[али] [нрзб.] зависть ко мне. Рисовал умело>. В столовую, оттуда ко мне и в кинематограф (дурили, как пьяные). Мне кажется, что я болезненно <нрзб.> человека, <чтоб> найти ту <причину, которую [нрзб.]>, за <которой> бы мог упасть. Заснул, как скот.

Вторник

Сделал икону, пришёл Т<ерешкович>, пошли обедать, потом я на трамвай мимо солнечного St. Michel’n на плас Мобер²¹³. Кончил портрет. Жёлтыми и красными. Вышел, стыдно нести домой. Дома молился, пришёл Свешников. Я <подавлял> его в споре, говоря, что <мировая> демократ<ия> пришла к интернациональному сознанию от <страданий, от аристократии, войны и революции>. Он ушёл, я кончил икону. Намаслил портрет, молился <и [нрзб.]> большой и медитации и одной малой. Сделал <икону [нрзб.]> заснул. Сидел у <нрзб.> окна и плакал. «Девушка пела о всех кораблях, ушедших»²¹⁴.

Среда

Утром встал, рад, что к Сак<уненко> не идти. Сделал коричневой краской старый рисунок и ню, бегал обедать. Пришёл Тер<ешкович> в глаженых брюках. Опять в столовую, оттуда на выставки: <Дюфи, Дюфрен, Дерен, Вламинк, Писсарро, Утрилло, Пикассо, [нрзб.]>. Хотел уйти молиться, на мосту ужаснуло: это конец. Дома пробовал медитировать, заснул, опять пробовал, опять заснул. Тень смертная опустилась на мою душу. Неужели вынести Принкипо не могу²¹⁵. Умереть.

<Вторник>[149]

Кажется, <после хорошего понедельника я> пошёл в академ <ию>. Все презирают меня. <Там> сделал <нрзб.> один хорош<ий> рисунок. Потом домой. Может быть, на лестнице надеялся увидеть милую свою англичанку. Сегодня она приехала. Встретились на нашем этаже, <и> изобразил приятное удивление. Она повернулась вслед. Я не сумел[150].

Был в академ<ии>, рисовал, поднимая бровь, рядом с Ланским, смеялись. <Нрзб.>, не глядя на это, потом рус<ская> столовая с её людьми и расставленными кремами. С Карским пошли в кинематограф <[нрзб.] и раскаявшимися[?]>.

В «Ротонде» пил кофе с Бартом, говоря о Ларионове.

Со Смирновым <из академии> пошли в «Инвалид»²¹⁶. Знамёна и <картинки, пахнет щами и канцеляриями>. Ко мне. Сидели на постели, усиленно гов<орили> о его <поездке, потом [нрзб.] домой. Он мне рассказал про> Суматру <и малайца для ловли москитов>. Утомительно варил чай, исправлял пейзаж <и> очень плохо молился.

Хотел идти лечить зубы, но затянуло в академию, раб<отал> очень хорошо <и долго> в антракте делал кубизм <[нрзб.] искать [нрзб.] сангину и поэтому [нрзб.] контуром>. Дома делал икону <[и] рисунки, [нрзб.] краской>.

Потом вечером в столовую, оттуда со всеми в кинематограф, бесконечно и <тупо> вертели <заботы> и любви, потом пустой <Гобелен>²¹⁷.

«Ротонда» <и> возвращение по Rennes в огнях лиловых звёзд.

День воскресный[151], как невесел ты. Утром пел, страшась соседа, русские песни, сделал «пустую» гуашь с винтом. После обеда в рус<ской> стол<овой> искал Терешк<овича>, <но> никого до ночи не видел. Дома сделал ещё одну гуашь с жёлтым «кишечником». Как сказал папа, сорвался на автобусе, пел в пролетавшую ночь «Ой, тоскуй, тоскуй о самом дорогом, не найдёшь ни капли счастья ты ни в чём другом». Ждал великих событий, но Терешк[ович] ушёл к Ромову. В «Ротонде» было пусто для меня, <одна американка с длинным носом>, и я пошёл домой мимо <[нрзб.] и> Люксембурга.

Опять <на> эту неделю <нрзб.> неоконченные молитвы. Утр<ом сделал[152]> темперу с трубочистом. Приш<ёл> Терешк[ович], сказал, что она сугубо плохая. Он болен, и поэтому <я> бегал один, показывая стиль, в академию. От верхнего света бледен необычайно. Вдруг Жоржет села передо мной, потом ушла и, оставшись без места, встала передо мной. Я нервничал, натурщица меня презирает, я не выдержал, кажется, демонстративно встал. Господи, вероятно, тоже будет обида. С <Смирновым пошёл> ко мне, разговора никакого не было. Наконец он ушёл, я сорвался и, как безумный, поехал к Грегору. Сел болезненно неподвижно, но у них был очень смешон и естественен. Гов<орили> о Москве, <Терешкович> прожёг скатерть, но этим вечером показал, что можно…

Сделал темп<еру> с белым треугольником. Сидел <и> думал, что это настолько хорошо, что теперь пора бросить живопись. Бегал в столовую через Люксембург. В метро все обращают внимание. Лицо моё, изъеденное тоской, делает меня похожим на кота. Не выдержал, вместо врача забился домой. Сделал ещё одну темперу и молился. <2 раза> видел её. Один раз у конца улицы она и подруга повернулись, смеясь. Другой раз на лестнице она поднималась, <а> я страшно смутился, ибо нёс к портному костюм. Я отвернул глаза, вероятно, будет обида. Вся эта мелкая политика тяжела, я ещё не проснулся от зимнего <нрзб.> сна. Она… в тёмный сумасшедший вечер.

Был в столовой, под снегом я печально думал, что эта осень и весна – верхняя и нижняя точка большого круга, и человек как бы <пробуждается> в переходные времена. Потом под снегом <я> пошёл к <Гингер>. Она меня не приняла, <и> в академ[ии] пригласил длинного русского, <недавно [нрзб.]>, к себе. Я молился. Пришёл он, я <показал> ему <все рисунки>, он ругался со мной насчёт кубизма. Потом забрал несколько рисунков в папку и попёр показывать жене.

Неожиданно женщина потеряла брошку, и сразу стало печально.

Утром пришёл Терешк<ович>. После обеда побежали, как и все <на улице>, на <Сен-Жермен>, где застали кусочек шествия, картонные дяди в золотых <телегах>. В <академию. Добыл> свою папку и всем показывал рисунки. Потом <из сто-ловой> собралась компания, сперва <пошли [нрзб.]> на углу Гобелен, потом сели на автобус, где пели во всё горло, и поехали в «Олимпию». Много красивых женщин и акробатов. Встр[етил] Мелик[ова] и Сакун[енко]. Толкались со <Смирновым> по <Gr[ands] Boulevar[ds]>, потом я утащил его в «Ротонду», где через стол судорожно кричал Свешникову о большевиках, <нрзб.>, карме, <Ницше>, потом <нрзб.> пели до 6 часов утра, <плясали все>.

Утром шли по улицам, вставало солнце, я прыгал через помойки, <пришёл> домой, вертел зеркало, пил кофе и спал до 12. Пошёл в академ<ию> и этот день особенно много бегал. Было немножко тоски. Не молился. Отдал застеклить кубизм и «Джаз-б<анд>» для канадки. Вечером <пошли> со Свешниковым на лекцию о Сократе <(у Сократа бы [нрзб.] вмешивался и приказывал всю жизнь). Дхарма [нрзб.]>. Рядом сидела Шухаева²¹⁸. <Я рисовал> маленькие <[нрзб.] и> таращил рожки, чтобы не заснуть.

Утром бегали и зашли к Поволоцкому, смотрели выставку Орловой²¹⁹. Белокоп<ытова> гладила статуэтку по заду и звала меня к себе. В академ<ию, а> оттуда в рус<скую> церковь, <без пальто> через весь город, <из темноты> смущал девушек своим бледным видом, <а [нрзб.] ходил по саду[?], ибо время переменили на 1 [нрзб.]>. Пели бесцветно, или я слушал плохо. На автобусе в русс[кую] столовую, <оттуда вместо [нрзб.] домой.

Утром был у американца [нрзб.] сладкие в углу [нрзб.] и жена>.

Утром пришёл Терешк<ович> и утащил меня на выставку «100 лет французского искусства»[153]²²⁰. Смотрел хорошо <и толково>. Обратно бежали через Лувр, я отстал, молился при Терешк<овиче> и работал. Потом в метро говор<ил> ему об астральном м<ире>. Потом опять бегали до фуар, я обогнал. Качались на качелях, умирая от < смеха >.

Утром пришёл Терешк<ович>, и мы работали. <Я «Гимназиста», он сказал: «Это лучше, чем всё, что сдела[ла] американка [нрзб.]»>, в столовую, <оттуда> в академ<ию [нрзб.] к нему>. Он сказал, что хочет работать, <ибо 2 не работал>. Домой, кончил «Гимназиста» и сел молиться, положив перед собой. Вечером ел чай с маслом. Так прошёл день этот[154].

Утром[155] папа, ругаясь, принёс новую кружку.

В академ<ии> раб<отал> вечером очень хорошо. Разговаривал с американцем <и его товарищем>. Моя болезненная нервность совершенно проходит, <и> всё идёт хорошо. В 5 с усилием оторвался и, не заплатив М^ше Розе, ушёл <[пешком. Над городом темнела гроза. Я догнал Иду Рысь и] проводил её>. Кончается моё бегство из «родительского дома». <Начинаю> после целой недели <молитвы, медитации>. Всё-таки я падал не без пользы, но это тайна.

Утром делал гуашь, большой кубизм. Скакал с одной босой ногой перед Терешк<овичем>. После столовой в академию, рисовал скверно, скоро устал. В «Ротонде» Жоржет встретила меня надменно, ибо Оливье только что уехал домой. <Чтоб> увидеть Её, бегал к портному, но её не было. Пошёл вечером обедать, истёрся и вместо 4-<рной> молитвы заснул, как скот.

Утром сорвался к Гингер. Белый воротничок на грязном пальто терзал меня, мне казалось, что все принимают меня за кота. Немножко молился 2-<нрзб.> и молитвой. С Терешков<ичем> побежали есть. В академ<ию> затянуло, остался, работал очень хорошо на стуле. Обратно провожал Рысь. Дома сидел у дождившего окна и пытался молиться. Заснул одетым, ночью видел страшный сон. Я и Мать ходил[и] по каким-то проходам, удары грома, она бережёт какой-то крестик. Потом говорили в зале о Достоевском и футуризме.

Сидел на диване, соображая, что за эту неделю, если сегодня кончить малую двойную и сделать 2 маленькие, будет 7 молитв от субботы. Катался по дивану от радости. Пришёл Терешко<вич>, и мы после обеда вдруг собрались и, мечась, к «Сони Морис» за подрамниками, уехали. Ночью шли мимо кладбища <с веригами>. Но <Пер Бон> Dieux[156] в колпаке сказал, что комнат нет. Дошли до моста, мост снят, <там тоже нет комнат>. В Мери тоже со станции гонят. Поехали в Бомон²²¹. Ночью спали в одной постели.

В 8 встали, гуляли <и> до 5 бросали камень и полено и бегали. Я обогнал на Грос <Котри>[157] на 2 [158]. У дома нас Задержал > сержант, проверял бумаги. Хозяин в комнате высокомериемием> отказал. Пошли в Бомон, <искали, в [нрзб.] нашлишли>, один согласился, но когда мы принесли вещи, спросил 10 <фр.> в день. <Хотели уезжать>. Напротив нам неожиданно дали комн<ату> за 15 <ф.> в неделю. Гуляли и прыгали на одной ноге. В общественном] саду я упал и вдруг заплакал было. Напротив дома зазвенел кинематограф, пошли, не выдержали. Ночью Hotel закрыт, ужасная минута, но открыли любезно. Молился ночью, а вчера на станции Мери Тереш[кович] спал у меня на коленях.

Понедельник

Опять занимались спортом и бегали. Я в плечах, оказывается, как Терешкович, а левой рукой поднял балку <6> раз, а он ни одного. Писал пейзаж из окна.

Гуляли. <Терешкович и я> лежали <и> смотрели на облака. Он лазил на сенокос, я не хотел трепать нервы. <Выследили бетунов>.

Ночью желание поездки, тоже жить. Запахло брагой. Результат: в Италию не идти, потому что работа важней.

Вторник

Утром переписал пейзаж, зелёно-красного нет уже. Побил Терешк<овича> на состязании, но вечером он пробежал 5 кругов. Мы шли по городу (тон Коро²²²), и я рассказывал ему о астральном мире. Потом вместо молитвы читали «Деревню»²²³.

Пошли к священнику, тот выгнал, <когда я извинялся мягко, но что-то заело>, лицо коршуна. <Пастыри [нрзб.] идущим [нрзб.] дорожке[?]>.

Среда

<Ветер> гонит облака, я <затемнил> линию горизонта на пейзаже. <Хорошая работа>, Терешк<ович> ругает, <но сказал он давеча: «Мне не нравится [нрзб.] нравится»>. Читали «Деревню». После обеда прыгали и толкали камень до отупения. Мускулы крепнут, <как [нрзб.]>. Потом на балконе города рисовали и пошли рисовать для денег, но никого не нашли и вернулись, боясь сержанта, ибо денег даже показать нет. Решили завтра ехать.

<Серый = не выдержавший.

Яков = жох.

Тихон = не в деньгах счастье.

Кузьма = самоучка²²⁴.

[нрзб.]>.

Четверг

Утром лежал очень долго, пытаясь молиться. Обедали и пошли на поле. Терешк<ович> побил меня в беге, а я его в толкании балки. Быстро сложили вещи, боясь скандала, но ничего. Шёл дождь, когда мы пошли <на станцию >. В вагоне нас ругали рабочие со свадьбы. <Poisson de France[159]. Коричневые вылезли> в столовую, наел рожу. Потом хотел идти к Цитринов<ичу> спать, но его не было, и я молился дома.

Пятница

Утром пошёл к Барту, взял у него 3 <франка>. Он сказал мне: «Я вашу работу принял за Терешков<ича>». Хвалил. К М^те <Гингер> и в Лувр<е> смотрел аккуратно примитивы. <Очень нравятся мне (составить работы в несколько красок)>. Дома молился малой и концом большой, надеялся кончить неделю, полную молитв.

На лестнице т<ётка [нрзб.] затянула> меня <к себе и показывала> ателье, <а> Свешников стоял и ждал. Потом я ругал его.

Суббота

Папа уже дал <пять франков>, отдал Б<арту>. Ел 3 легюма[160], жаден до еды садически. Пошёл в акад<емию>. Рис<овал> сангиной не скверно, но очень паясничал на первой парте. В рус<скую> столовую, опять еда без конца. Со Свешниковым хотели <пойти> на лекцию о масонах, но её не было. Мы грустно просидели в кафе на <Сен->Жермене, читая друг другу стихи. Думаю, что «5 дней» лучше Парнаха, это очень важное событие.

Воскресенье

Утром хотел молиться, но пришёл Смирнов и Костя, милые братья мои. Ели пом фрит. В яркий день поехали на пароходе. Перелезли в закрытое отделение. Там толкали каменья. Левой бросил очень далеко. Терешк<ович> даже сказал: «подозрительно». Потом я потерял очки. Бежали обратно по улице в столовую. Со Свешниковым домой, дал ему книгу Евангулова²²⁵. Заснул, смерть.

Понедельник

К Гингер не пошёл. Чувство весны занимает душу. Смотрел календарь и считал дни. <1> месяц до смерти. 22 молитвы во время её и 7 (2-ных), значит, ровно месяц нужно отдать. Полон надежд. Работал в академ<ии>. Терешкович очень добр ко мне. Нервен был до исступления. Пришёл домой, лёг без часов молиться и медитировал. Гардениной²²⁶ адрес узнать хотел.

Идя из академ<ии>, усомнился, <представив встречу>, но закон любви силён в мире, и я ею помогу ей.

Вторник

Молился концом большой. Мои неудачи и удвоенные молитвы сделали 1 в день очень лёгкой. Я возвращаюсь не из-за страха (наказания <нет>, а <довольно нормальная эволюция радости>), не из-за желания награды, ибо желание жить – ступень для меня. <А> когда внутри моего круга будет Учитель, а не я, <то> тогда и невозможно будет самолюбие. <Самые большие переживания мои:

Любовь | Без воли и знания

Лишаешься счастья дарения

Творчество I Без знания (не могущее быть без мировой жизни)

Лишаешься Величия

Без любви нет спасения

Знания | Без Воли невозможны поучения>.

Был в академ[ии], медитировал и бился головой. Господи, дай свидеться с Ольгой.

Среда

Пил жадно кофе, потом убрал все рисунки, душа чует отъезд. Пришёл Терешк[ович][161] в новом пальто, пошли есть пом фрит. Потом по дороге я взъелся из-за того, что он купил мне холст, но он вообще гораздо дружественней, привык я. Вчера я думал, что тайна (Дон Жуана) в том, что без потока любить всё равно кого и всё одна любовь. <Что>, привыкнув, он меня полюбит как брата, а сразу человеку вне круга кажется странно. В академии] 5 шедевров подряд <[нрзб.] нет>. Гарденина уехала. Завтра будет «величайшее» счастье покоя сделанного дела, как просто.

Четверг

Утром пошёл в Лувр, <зашёл> к Белокоп<ытовой>. Ларионов при ней меня хвалил за <эту> фразу («Зданевич за чертой оседлости довоенного футуризма»²²⁷). <Смотрел [нрзб.], как никогда, [нрзб.] и Van Дейка>. Потом из столовой заходил в Люксембург с Терешков<ичем>. Он хвалил всё, может быть, издеваясь надо мной.

<В академ [ии] рисовал сангиной очень плохо >.

Пятница

Я медитировал, кажется, пришёл Терешкович. <И в столь> яркий день мы пошли по выставкам, бегали. (Через два дня первое покалыванье и сердцебиение от чая в понедельник с упадком духа.) Потом в Бул[онский] лес. Были в клубе, оттуда опять бежали, и я опоздал домой. Ужасно жаль, <кажется> (<небрежность> тоже не без потока). Прибежал домой, кололо сердце. Зачесал волосы, истомлённый вышел из подъезда. Сперва увидел собаку, потом её. Даже повернулась. Обедал <и> заснул, конечно.

Суббота

Так страшно, что пасхальная[162], так страшен разрыв с христианством (обрядным) из-за фразы Ледбитера. В прошлом году было столько воли, теперь ругань одна. Из дома пришло письмо: Ладю²²⁸ берут в солдаты, <если не пришлют паспорта до 1 мая>. А я пришёл требовать денег, чтобы купить вина. С <тем> поехали к Терешковичу. Болезненно обжираюсь фритами и пирожными <(и уже опротивеет сегодня вечером ещё один урок)>. В церкви, как в глупом сне, «Христос Воскресе». Не поток ли здесь, что я так весело <сбросил> всё обрядное. Шли с <Гингером> и жрали на чемодане.

Воскресенье

Ночью проснулся, на ноги лёг Гингер, было ужасно больно. Утром грязно оделся. Пошли печально с Костей. Не к кому деться. Он стал поглядывать опять странно. Не думает ли он, что я педераст. Ругаюсь я похабно. Хотели идти в кинематограф. Но я довёл их до метро «Одеон» и пошёл домой молиться. Вечером надел чёрное пальто как сюртук и поехал слушать Зданевича²²⁹. Путник, фалус, бл, боливар, бульвар, от декабристов анус, <пл, мистическая эпопея, центр, Тютчев>, храм Тютчева, клозет, уход из жизни, двойное бытие, большевизм, <ново[е?] бл, Роза и Жозефа, интеллигенция и монархия >.

Понедельник

<Р[ано]> утром пришёл к Терешков<ичу>. Он сух, ругаемся все матерно. Свешников позирует. Пошли на Бальмонта²³⁰, но они ушли, а я остался, <и> опять, как вчера, началась мука. Не могу ни на кого смотреть, как сумасшедший, армяне поворачиваются. «Это от при даванья значения переходящему, вызывал волю к победе, стало немного легче». Бальм<онт> – некоторой эволюции человек. Теперь он уже не в моде, как раньше, за что он давно<-давно> мне инстинктивно не понравился. Домой.

Вторник

Молился утром. Потом от обезьян пошёл в академ<ию>. Нервничал так, что не мог говорить. Рядом сидел тупой американец, и та девушка, которая не смотрит, нарочно рисовала плохо и показывала это. В 5 я, купив хлебцев, пошёл домой. Дома подряд 2 раза молился до отупения и хождения по комнате, бормоча.

Её не видел, после знакомства так страшно с ней встретиться.

< Среда

Утром медитировал лёжа и засыпал до 2[-х]. Терешковича нет, сегодня не бегаю. Сердце тревожит. В академию шёл [нрзб.]. К несчастью [нрзб.] ещё довольно плохо натурщицу взглядами мучительно, а к концу совсем развесел[ел] и стал почти естественен.

Смелая англичанка с ресницами. Сегодня первый раз посмотрела, потом вдруг презрительно. Ударило это. Она исключительная.

Сзади сидели девицы, и я скоро ушёл. Дома ел шоколад с водой, смотрел американские журналы после 3-[х] вчера и! опять, не молясь и не медитируя, заснул>[163].

Четверг

Утром до обеда медитировал 2 раза, сидя по-индусски на диване. Пошёл в академ<ию>, от нервности не мог глядеть на прохожих, не говоря о городовых, [//рзб.] похорошела. На машин[к]е, пришёл папа. Ещё раз медитировал. Молился лёжа. Ещё напис<ал> статью, читал папе. Он, побеждённый, сказал: «Нанизанные слова». Он там с этими Денисовыми²³¹ перестал разбираться, социалисты и коммунисты, <т. е.> всё равно. Лёг молиться. Мир всем <жучкам> и букашкам, мурашкам и таракашкам. Почти 2 недели <всего> остаюсь дома.

После вчерашнего усилия опять день упадка.

У «Сони М<орис>» купил альбом, а после мы со Смирновым сорвались и пошли в «<Сен->Марсель»²³². Видели Шарло[164] и решили ходить рисовать по Парижу. Потом я затащил его в «Ротонду», где мы пили у стойки кофе или какао, и пошёл домой.

Утром он пришёл ко мне, и мы пошли из-за <погоды> в Лувр. 2 бегущих неунывающих парня. Девушки, милые англичанки, смотрели и грустно смеялись на нас. Я <показал> Смир<нову> Клуэ²³³ и модерн[ую] живопись. Наверху в зале <Van Gogh> рисовали из окна. Потом ели картошки и пошли к нему, купив ещё альбом у «С<они> М<орис>». У него долго бранился, хваля немцев, с толстой француженкой, а потом с её дочкой мы пошли в кинематограф. Леон ушёл из-за грязи, а мы сидели рядом, и собака нежности, кажется, <от> любой девушки просит подаяния.

К Смирн<ову> должен был я зайти в 10, но было, кажется, 4 медитации и молитвы, и я пролежал в постели, нарочно ходил обедать. Мне принесли письмо от Деменковой, что она здесь и хочет меня видеть. Пойду обязательно. Дома сидел и делал кубизм, потом молился и медитировал.

Утр<ом> после обеда пошёл в академ<ию>. Ещё никого не было, толкся у «Сон<и> М<орис>», потом купил туши и сел рисов<ать> кубизм, «лёгкий и декоративный». Я балуюсь. Это все<гда> означает кризис в моей живописи, <облегчение> “esprit”[165]. Измазал весь альбом <в один день>, потом домой, конечно.

Сегодня сидел на первой парте, рисов<ал> уже лучше тушью <кубизмы>. Рядом американец прямо меня презирает. Потом <после дома> поехал к американцу, тот завёл беструбный граммофон, и мы говорили о кубизме и потом о религиозных коммунах.

Бегал, несмотря на сердце, в столов<ую>. Встретил англичанку на лестнице, глупо-радостно, растерянно, и ей, кажется, сразу стал противен, она передразнила меня: «Здравствуйте». 3 раза медитировал и пошёл к Деменковой. Встретил Смирнова, завтра придёт. У неё <долго и> слишком естественно говорил о делах Константинополя. Утром, встретив <т. Зелюк>, не снял шляпу, будет обида. В Законе надо уважать женщину. Урок этот запомни.

Ездил к доктору, меня не приняли, <сказали завтра>. Вернулся со Смирновым, пошёл в Grand Palais²³⁴, декоративный фейерверк салона, потом под оком городовых пошёл <к> Буа де Булонь. Ехали над городом. Смирнов звал к себе, я сдался. У него варили какао и яйца.

Утром Смирн<ова> не было дома. Я с Терешк<овичем> из столовой пошли с евреем в картузе. Были в Лувре, <очень хорошо и много смотрели>, устали. Потом пошли ко мне, я хвастался работами, но не мог показать ничего. Поехали к Терешк<овичу, я по дороге говорил ему> о религиоз<ных> коммунах. <Т. не было дома>. У Смирнова кто-то из-за стены меня обидно дурачил, притворяясь спящим. Под оком городовых домой.

Ужасно страдаю от обуви. Со Смир<новым> ходил гулять, и голос мой по-прежнему срывался, вызывая презрительные взгляды прохожих. В <столовке> первый раз мелькнула мысль, нельзя ли 2 медитации и молитву. Скоро кончаю книгу, я перемучился. <Я> отнесу и узнаю.

Утром после «ужасного сна» хотел было молиться, но пришёл Смирнов, и, поев <6> пом фрит, мы пошли в салон. Я в сапогах изображал знатного иностранца. В сал[оне] 5 <франков> вх<од>, и мы пошли в <Пти Пале>²³⁵ напротив. Много хорош [его] Курбе²³⁶. Мухи огромные. Вышли, пошли под мост, где рисовали. Я Смирнова. Домой, чай с <хлебами> и маслом. Наконец Смирн[ов] уходит, и я остаюсь медитировать. <И> молился немного. Потом читал свои старые доклады, насколько дальше <я> ушёл теперь <от> возможности ограничения кармой, <то же, что возможность поломки [нрзб.]> пока нужно сделать <нрзб.> всё, что можно сделать, но хорошо.

Понедельник

Мы со Смирнов <ым> окончательно подружились и обсуждали путешествия. В Париже начались первые солнечные дни, с их автомобилями и <первыми> фонарями, но что-то вообще лопнуло, завеса церковная какая-то, и всё это стало не нравиться из-за своей поэзии и без тоски о жизни уходящей. Господи, если бы я вошёл в русло молитв, освободился бы от долгов, всё было бы радостно. Я так полюбил наблюдать человечество <[нрзб.] ведь всё-таки мы [нрзб.]>.

Дня этого не помню, поэтому пишу нормальный, предположительный. <Утро [нрзб.]> жадность к <поджаристому> хлебу. Смирнов, бёг мимо неприятных городовых и гулять. В общем, лето да будет озером работы, ибо отдыхи (читай: прогулки) да будут использованы на письма, ведь столько случаев кругом пропущено. Ларионов, Шаршун. Господи.

Писал. Птица пищала, солнце на косяке. Бегу к Деменковой. <[нрзб.]> май.

Со странным, чуть улыбающимся от долгой молитвы взглядом поехал к Деменковой. Потом она ушла, и я довольно долго и до слёз сосредоточивался на некой «фразе». <Потом> она вернулась, и мы долго <говорили> о символах Троицы <– Святом Духе, положительном Отце и [нрзб.] Христе – [Нрзб.]>. Потом мимо фонарей домой. Бог не создал нас сразу совершенными, потому что часть абсолюта не могла иметь вначале определённого сознания, это открытие – результат чтения «Тай<ной> док<трины>», вот видишь!

Поехали <с> Смирнов<ым> в Буа <де Булонь>. Я по-прежнему срываюсь в голосе и неестественен. Как рождественские мальчики, стояли <у ограды> Рассинг-клуба²³⁷, это то же желание жить. Бегали преступно, сидели на скамейке, играли с девочкой в мяч. Проплывали корабли, женщины (система). «Радость разделённой радости не есть ли величайшая», – ответил я Смирнов<у> на вопрос: «Зачем любовь?»

Сделал гуашь с буквами, понёс к Терешк<овичу. Он> встретил меня холодно. Но я знаю: я не смогу осуждать. Для этого <нужно> отдать жизнь жившим, как единое усилие, поэтому он будет больше меня, я думаю, это нас примирит. Чудная книга Лезенби²³⁸ открыла мне горизонты на неосуждение мира, ибо «на некоторой < степени> развития ученик может быть даже антирелигиозен».

Я измучился, книгу кончил, подчистил и сегодня <вечером> после медитации понёс, но парикмахер задержал меня, и я всё пропустил. Пережиток Принкипо: я так боюсь полицейских, но вот слово, которое вернуло меня человеческому дружескому общению: Имей мужество иметь странности, в тебе противно, что ты играешь в естественность, но душа твоя не всецело в переходящем делает роль явно полуфальшивой. (Знай свое дело.)

«В нас она радовалась дням, презирающим синие птицы»[166].

Весна[167]. Сена вылезла из берегов, и я, несмотря на <сердце>, бегаю по улицам, как мальчик. Неожиданно сели в трамвай, поехали в Версаль, там чуть не поссорились из-за лодки, и <наконец я> уехал один, срываясь на глазах американцев, грести, мотаясь от берега к берегу. Нас принимают за переодетых французов, но слыша говор, смотрят странно задумчиво. Скучал, как де <шеве>[168][169], среди <гуляющих> мещан. Обратно увидел даму, которая грустно улыбалась на нашу молодость из автомобиля с американцами.

Понедельник

Утром, не молясь, с книгой пошли к Люксембургу. Медитировал дома. Так, может быть, создаются великие связи между людьми. У Зелюка сидела его жена, сперва через пенсне говорила надменно, но когда я рассказал о своём горе застенчивости, она <подсела и подобрела>. Он взял мою книжку, завтра будет ответ. Дома хотел вечером сорваться к Грегору, но вспомнил о медитациях и остался. Господи, если она сможет принести радость, да будет она.

Девушка пела в церковном хоре, она в американце ждала разрешения тоске внутренней, нежном, красивом, но оказывается, никто не вернётся назад.

Утром <полунамеренно> не застал 3<елюка>. Молился, в академии сделал один рисунок и> пошёл к 3<елюку>. Он официально пошёл со мной наверх, и глаза его стали злыми. Печатать не хочет. 320 <фр.>, но когда я искренно сказал, что денег нет, другой Зелюк среди зелёного моря вылез и обещал в июле «между делом» напечатать. Смирнов <носится> с поездкой в Бордо <и> было согласился воспитывать < кроликов >, но не есть ли тайная жажда жить в этом, ведь в прогулках её нашёл же я.

Среда

После тяжёлого дня очень поздно сорвался к Деменковой. <Сначала > читал статью, <у вопроса> о борьбе произошла заминка, он<а> считает, что зло <нрзб.> не связано с человеком, <поэтому человечество вкупе больно, нужно начинать с детей. Это безумно, ибо интеллектуальное богатство и правовое чувство развилось из-за двигателя мира экономического эгоизма, и те, кто хотят, чтоб истина «живи для других» прошла через них, должны столкнуться со всем миром, а главное>, след<ственно> для нас, давно больных, теряется великое «Разбойнику благоразумному «за единый час покаяния»²³⁹.

Дождь. После обеда убежал<и> от жизни в кинематограф. С молитвами опять долг<и>. Вообще, не есть ли Смирнов моя карма и его бессознательно[170] в том, что> он фактически отрывает меня от работы. Дома летели капли дождя, они как волны проходящие. Если покорить их, <они будут строителями, если нет – разрушителями твоего будущего >.

Утром пошли на Сену писать, ничего не вышло, <пошёл дождь>. Смир<нов> ругал меня за испачканное масло, и я лёг дома молиться. <Не решился проводить его, мать за что страдала>. Хлопало окно, но сделал себя безучастным к нему и в перерыве <в «молчании» > ясно выплыл головой вниз, < по думал >, не падаю ли физически, <и, слыша шум при взрывах чувств, стал парить, вспомнил, что при более высоких чувствах должен подняться в астральной атмосфере. Был у Грегора. [Нрзб.] кубизм>.

Утром пришёл Смир<нов>, и я, несмотря на медитации «не уйти», пошёл с ним в Люксембург прыгать, посмеиваться и к «Сони Морис». Оттуда вырвался домой.

2 раза подряд медитировал, читал Талова, начал молиться, как пришёл папа и мы пошли к Вигдоровым²⁴⁰. Захмелел от глотка шампанского. Катуар и Конюс²⁴¹, с ними не сумел заговорить. Был естественен, не скучал от брожения. С Кривошеиными²⁴² гов<орил> о теософ<ии. Проводил до дома>.

Воскресенье, 14 мая

Прошло три недели, как я последний раз писал дневник²⁴³. Пошлею, жалко забывать прошлое, ибо с днями уходят части души, так быстро меняющейся. Со Смир<новым ходили> в Лувр, в сад, <а> вечером в кинематограф. Я этой девочке <из отеля> сказал: «Там, <на окраине>, как бы вторая, <романтическая> жизнь, синяя птица».

Был у Терешк<овича>, взял свои рисунки. Там был Божнев, и всё было довольно кисло, обратно ехал на автобусе, <что> так <люблю, может быть, [нрзб.]> (разъединение карается разлукой). <Ибо> если бы Женя была здесь, весна была бы весною, а солнце солнцем. Варил дома молоко и сидел у окна в кресле, смотрел закат. Потом бессмысленно долго рисовал <и> у зеркала. Потом заснул.

Переписывал первый кубизм, купил себе все краски и опять полюбил ящик и кисточку. Только <я> могу уже помириться с К. Терешк[овичем], и<бо> я понял: при одинаковых способностях? даже он <будет> больше меня, ибо его напряжение колоссально, а <уж> у меня мучительно борется желание рисовать с долгом помощи и медитации. Баронесса часто бывает у меня, и я с ней говорю о пустяках <по [нрзб.]>. Флирт – тоже синяя птица.

Читаю Зворыкина²⁴⁴, сделал сегодня кубизм, пришёл Терешкович, оставил картину, <чтоб его> продать у кого-нибудь и, очевидно, увидев его, написал: «Дорогой Борис». Был в академии. У входа Ланскому с <болью и> жаром говорил, что нужно колоссальное напряжение <и что я это чувствую>. Была весна, рвали ветры. Пожалуй, я наслаждаюсь своей обречённостью и поэтому играю с огнём отказа от своего дела, остановки.

Опять <и опять > переписывал < первый> кубизм <и начал третий>, так приятно рисовать кистью свою мысль. С Терешковичем не вижусь. Смирнов тоже охладел и часто не заходит. Молюсь усиленно, решил после долгой смерти молиться двойной и двумя медитациями, <но> не отдавать долгов. Читаю Зворыкина.

Делал кубизм, самый простой, ставил точки до отупения. Молился, кажется, затем папа взял меня к Третьяковым²⁴⁵. Сперва ели спаржу < щипцами >, и я говорил с детьми о разведчиках и с ними ушёл в детскую, когда сказали: «Дети, идите к себе». Ботинки донельзя рваные. Сидел и глядел с настоящим удовольствием, как все плясали кадриль <и первый – замечательный Третьяков >, но тоски не было.

С Терешков<ичем> и Смирнов<ым> сели на скамейку в зоологическом саду. Я давно не видел Терешков <ича>, с тех пор как нас разлучила его мысль, что я педераст. Заговорили о живописи, как равные, потом о Кузмине²⁴⁶, и здесь я резко сказал, что я чувствую, что это мерзко и жалко, с этой минуты всё пошло опять хорошо. Прыгали и бегали, пока нас не прогнали. Пили лимонад, и здесь он нарочно спросил, загорел ли он, и уставился мне в глаза. Я не глядел.

Утром ждал Кривошеина в «Ротонде», <но> он не пришёл, и я, купив большой картон <с ню, кою нельзя по Парижу, оказывается, носить открыто>, пошёл домой, молился и медитировал. Эти дни – расцвет, <я> решил написать <«Христианство высших» в 7> статей <и (одну уже написал в среду)²⁴⁷ вечером провожал Вейсбрёма²⁴⁸ и говорил ему о [Нрзб.], чудный он человек>. Сидели в «Ротонде» <[нрзб.] Гингер> и говорили о театре.

Утром пошёл в «Ротонду», гов<орил толково> с Кривошеиным об атомах, потом в саду о обречённости и автобиографии. Блистал, тот устал, <но>, кажется, всё понял. (С тех пор я <заметил в нём> холодок к себе, ибо слишком <разворачиваться> унижает слушателя.) <В этот же день> гов[орил] Выруп<аеву> о долге, <стоя> в Люксембурге, <и о камне>, но так устало, потом мучился в академии.

С Котляром и Карским поехали в <Буа де Булонь>. Ждал <2 у американок [ого] посольства, потом я> прыгал через скамейку. Ехали русские барышни, что видели меня мрачным презрителем. «Вот сейчас чемпионский прыжок», улыбнулись, стали смотреть, проехали, разбежался, упал, встал, не дрогнув, продолжал смеяться, потом сидел у дороги и <пронзительно> улыбался девушкам. Это надоело. Говорил Карский, что мои рисунки совершенны. Это его возмущало, придёт смотреть.

С Терешков<ичем> ездили к Третьяковой, та нас выгнала, потом к Второвой, той не было. <Я обещал зайти вечером, и мы> долго сидели на площади <Сен-Жермен, обсуждали>. В кафе <я> сделал новый кубизм, очень <гладко>. Терешковичу, кажется, не нравится. Утром Карский не пришёл, я ждал и думал, что не нужно слишком блистать, это так унижает неудачников.

Утром папа уехал, оставив мне 65 <франков> и пустой дом. Потом пришёл Терешкович, и мы пошли на Сену лежать на солнце, толкать ядро и копать песок. Жара страшная, я так устал, что пришёл домой и лёг голый. Пили какао[?] <[нрзб.] сахар>. Терешк<ович> пошёл звонить к Шухаевой, прощаться. Потом пошли в «Ротонду», где <я> долго объяснял <длинному> студенту из Лондона о кубизме, <а потом о> теософ<ии>. Он был у меня до поздней ночи. Боролся с заползшими в глотку <ужом> мыслями о норме.

Пятница

Утром <я [и]> Т<ерешкович> метались по городу, я купил ему красок. <Потом Борис и он пришли ко мне, и я, её взяв краски, уехал> с 10 <фр.>. Пели Вертинского, со станции шли с холстами через поля. <По дороге проехал мужик на мотоциклете, и> в 7 мы пошли на реку. Я разделся и сразу прыгнул, теченье понесло, но было приятно, толкали ядро <на> дороге. <Поздно вечером > легли спать, причём я выиграл отдельную кровать и пытался молиться.

Суббота

Утром пошли купаться <и> до 2[-х] плавали через реку и прыгали с высоты без волнения, бегали голыми, потом толкали ядро и пошли пить чай напротив. <Это> хозяин <увидел и мне> сделал выговор. Денег у нас больше не было, и вместо <3[-х]> недель я пошёл просить у Поволоцкой²⁴⁹ на отъезд. < Встретились>, милая женщина, говорили в вагоне о Франции, немного навязчиво с моей стороны, потом метро и с пыльными сапогами домой.

Воскресенье

Утром <[пошёл к Юлиусу²⁵⁰, ждал Кривошеина в «Ротонде», но сей не пришёл]>[171] Т<ерешкович> тащил меня на состязание, но я не хотел и, купив вермильон[172], пошёл домой, потом сидел на лестнице, ругался с баронессой и думал, что «уйти не могу». <У на[с] все рабочие, но> живопись меня съедает, и хочу бросить всё, чтоб прочитать Ницше и написать «Х.В.»²⁵¹

Понедельник

Я был в академии и спрашивал Т<ерешковича> о состязании, он нарочно почти не ответил. Потом сидел в Люксембурге и читал «Заратустру»²⁵², бедный и рваный, но далёкий от людей современник, ибо я <отличен> от них тем, что с малых лет самые большие реальности и события мои были идеи, и их жизнь – моя жизнь.

Вторник

Папа всё не едет, денег почти нет, занимаю у баронессы и в столовой. Рано засыпаю и поздно встаю, пытаясь молиться. Всё составляю оглавление для «Х.В.» В центре должен быть самый тихий час, <то, что должно открыться в мистерии овеществления «Х.В.»>.

Среда

Отца опять нет, ни денег. Был в академии, нервность моя быстро проходит, но при входе это несносное тяготеет в груди. Приехал Оливье, мужичок. Работать не работаю, а как-то мечусь и томлюсь, только князь ко мне хорошо относится. Он растяпа, но благородствует.

Четверг

Сегодня папа должен приехать. Сидючи на лесах, поругался с баронессой, и наконец ночью грустный папа привёз мне ненужные акварельные краски, и очень большой страх за молитву. Наташа²⁵³ сидит в тюрьме за кражу, ибо теперь Полковников²⁵⁴ – её муж, и они дошли до соседских шуб. До утра молился.

Пятница

Очень рван я. Шёл ужасный дождь с молниями, пошёл к Мещанинову²⁵⁵, взял вещи Терешковича, потом к американцу. Утёнок и самодельный граммофон. <Вышли>, пошли пешком. Я толково говорил о <Доме> без теософии, как это ни странно. Дома показал ему вещи, <пошёл> в академию, потом дома пытался молиться. Но за всё это время, разучась прогорать ночи, стыдно заснул.

Суббота

Утром хотел молиться, но истомно заснул. Выплыл вниз и вниз, боялся увязнуть в твёрдом астрале? Вверх повернулся, как бы катясь на бок, кругом тьма с искорками, потом сам ясно увидел, как завеса наполовину по желанию соткалась. Переулок и кто-то в пальто стреляет, я вызывал выстрелы. Потом сон простой. В столовую с Юлиусом <и медиком, оттуда к Юлиусу>, читал ему стихи.

Вечером в академию. Оттуда со Смирновым в столовую и в кинематограф. Вышел, сел на скамье и не почувствовал тоски о счастье на ленте. Пошёл, была самая лучшая медитация в жизни на улице <о> обречённости.

Воскресенье

Утром сорвался к Юлиусу. Бежал, вероятно, опять начну бегать. Пошли в бистро и в Люксембург. После вчерашней медитации на улице мысли совершенно путались, никогда так позорно. <Пошёл> в столовую и домой, <но> пришёл Терешкович, побежали в Пале Бурбон, спортивное общество, но никого не было. Пошли на фуар, нас принимали за американцев на борьбу. Потом бросил Терешковича, пошёл к Сене и домой, хотел молиться, но пришёл Бродский, и я хорошо говорил о теософии.

Опять две недели не писал. Надо взять себя в руки, притом здесь случались разные события, и карлику было заявлено: «Слушай, карлик, ты или они, а не я или они». Скоро весна моя. Господи, прости.

<В кинематографе[?] взял костюм>.

< Глупое воскресенье >.

Ночь. Март 1935. Весны всё жду, огромный, слоновый, и всё, всё ещё впереди. Иванов ушёл, Саша убрался, Пуся исчез. Огромный день кончился. La position du [нрзб.] – de l’impossibilite – de la mort[173].