- И что теперь?
Панин пристально вглядывался в серебряный лик человека, изображенного на водочном медальоне:
- Какое благородное лицо! Кого-то этот славный сын шведского народа мне напоминает, то ли располневшего Ленина, то ли облысевшего Маркса. Не исключено, что изобретатель изысканного напитка втайне симпатизировал социал-демократам.
- Так или иначе его вклад в святое дело освобождения трудящихся громаден. Он дал народам мира универсальное средство от душевной боли.
- Что? - рассеянно переспросил Панин. - Ах, да... Ничего. Будем жить. Отрабатывать наш ангажемент, - ни с того ни с сего он в сердцах шарахнул кулаком по металлической стойке сервировочного столика, рюмка хозяина дома рухнула, как подкошенная, но литровый сосуд устоял. - Я должен был догадаться, давным-давно! Падаль... Конечно, это наше, городское творчество. Меня все время сбивало с толку то да се, пятое-десятое.
- Поехали домой.
- Посидим, куда спешить? - он опять уперся взглядом в медальонного человека, точно спрашивая совета: пить или не пить?
Похоже, серебрянолицый швед наставил его на путь истинный: пить и чем скорее, тем лучше.
Ничего с этим поделать невозможно, вздохнула она.
- Только отвези меня домой. У меня урок в двенадцать. Наталья придет. Я совсем забыла.
Панин, задержав бутылку, готовую пролить слезу, над столом, удрученно покачал головой: нет, монашка, тебя все-таки надо лечить... Ах, эта трогательная путаница в английской грамматике, ах, это тяжкое расставание с девичьими иллюзиями, ах, богатая невеста Ландауэр, дочь хозяина сети берлинских магазинов! Да скорее всего она обыкновенная профура, затоваривающаяся по дороге на службу презервативами! Ах, какая жалость, собачку ее нацисты до смерти забили...
Бутылка так и осталась висеть, не выдавив из себя слезу.
- Черт, у тебя есть ее адрес? - он уже влезал в рукава куртки. - Ты хорошо знакома с расовыми теориями господина Розенберга?
Которого, не сразу сообразила она. Который был стойкий борец за чистоту арийской расы и торжество нордического духа?
- Но она только чисто внешне похожа на еврейку...
Похожа-непохожа, отмахнулся Панин, какая теперь разница? Скорее всего она в самом деле какая-нибудь рязанская дура, Аграфена Ивановна Сидорова какая-нибудь, ну так и что? Теперь это не важно.
Он задержался у двери, нетерпеливым покусыванием губы понукая ее поторапливаться.
Она рылась в сумочке. Где-то была бумажка с ее адресом... Вот. Шереметьевская улица. Где это?
- Я знаю, где. Поехали.
- Погоди... А что важно?
Он мрачно усмехнулся: важно то, что она играет роль еврейки; это же кино в конце концов; и в нем привыкли обходиться без спецэффектов.
Веня хотел составить им компанию. Панин ответил вежливым отказом: персонажа, удивительно напоминающего последнего русского монарха, в этом фильме он что- то не припомнит.
Провожать их до двери хозяин дома не стал. Когда уходили, он лил водку в рюмку. Жаль его. Наверняка напьется и будет твердить в пустое, глухонемое пространство: О, тени, я старался угадать: кто вас такою тайною облек? Не совестно ль - все время ускользать, разгадки не оставив мне в залог? Или что-то еще в этом духе - на мертвом, как латынь, языке.