- Какой долг? - тормошила она Панина; вдруг вспомнила: возможно, он имеет в виду литр дрянной американской водки, который подарил брат-переводчик. - Так мы сейчас туда, на Парк культуры?
Павлик завернул во двор знакомого дома. Панин закурил. Выбираться из машины, он, кажется, не собирался. С минуту они провели в полном молчании.
- Послушайте, фон Хойне... - тихо спросил он. - Вам в самом деле некуда деться? Вы, кстати, сам откуда, из Саратовской губернии, говорите? Ну и поехали бы на пару недель к себе в глушь, к тетке... У вас есть тетка? Нет? Ах да, я забыл, извините. Но хоть кто-нибудь у тебя есть?
Она насторожилась и не без причины: Панин говорил с этим малым вполне искренне, таким тоном беседуют если не с другом, во всяком случае с человеком, судьба которого тебе небезразлична.
- Чего это ты? - пихнула его в плечо.
Он молча докурил сигарету, утопил ее в пепельнице, перекинул руку через сидение; взгляд у него был явно не весенний.
А то, объяснил он, что на дворе у нас, кажется, тридцать первый год, и Третий рейх не за горами, а тысячелетняя империя - штука тяжелая, и поплавок в виде аристократической приставки к имени вовсе не гарантирует, что ты удержишься на поверхности.
- Ладно, пошли.
Они обогнули машину спереди, направляясь к знакомому подъезду; на полпути Панин остановился, коллега по увеселениям в кабаре опустил стекло.
- Я бы тебе вот что посоветовал, - сказал Панин. - Поезжай прямо сейчас в ближайшее районное отделение НСДАП и запишись в партайгеноссе. И отошли в какую-нибудь хорошую газету, лучше всего в «Фолькишер беобахтер», статейку о том, как ты не любишь коммунистов, евреев, цыган и гомосексуалистов... - он вспомнил паренька с меловым лицом и добавил: - И кабаретистов. Напиши, что всем им надо вспороть брюхо. Тогда тебя не тронут.
- М-да? - усмехнулся Павлик. - Ты ничего не путаешь?
- Боюсь, что нет, - покачал головой Панин.
Стекло плавно поднялось, машина тронулась, но тут же остановилась. Павлик высунулся из окошка и выразительно повертел пальцем у виска.
- Jedem das seine! - покачал ему вслед головой Панин, перевел взгляд на Мусю. - Ты разве не любишь язык Гете, Шиллера и Гейне?
- Не особенно. Но одно словечко все последнее время мне ласкает душу.
- Какое?
- Scheisse![1]