И все шло, как надо: перекусили, потом немного прогулялись по поселку, воспользовавшись тем, что дождь утих, вернулись и приступили к работе, то есть начали пить, напиваться, соловеть и косеть, приготовляя себя к порочным любовным утехам.

Его, правда, несколько удивило, что Макс отказался танцевать втроем. Вместо этого он отошел к камину и начал неумело ворошить угли.

Он поделился своими наблюдениями с Мусей, она согласилась: странно.

Роль есть роль: ему пришлось налить себе целый стакан виски.

Горланя, как в пивной, выплескивая драгоценную влагу на пол (какие жертвы приходится приносить на этот паршивый алтарь!), он закружился по каминной зале, опрокинул напольную вазу, в которой торчал букет павлиньих перьев, сорвал, пробуя удержать равновесие, гардину - словом, вел себя строго в соответствии со сценарием: уж если не как слон в посудной лавке, то во всяком случае как медведь-шатун.

Наконец они общими усилиями опрокинули его на канапе, обтянутое голубым, в золотых лилиях, атласом. Он тут же оглушительно захрапел.

Он выждал минут пять после их ухода.

Муся, гениальная душа, послала на прощанье фантастический, полный сожаления и тоски, и настолько правдивый взгляд, точно последние десять лет ходила у Минелли в ученицах.

Он поднялся, сделал пару гимнастических разминочных махов, налил себе стакан Метаксы, и медленно, с огромным удовольствием выпил, отдыхая от трудов праведных в глубоком кресле у камина и бубня себе под нос:

- Ах, Метакса, аромат губ моих, именины сердца моего, плавное и ласковое, точно всплеск средиземноморской волны, движение души моей, Ме-так-са, губы распускаются, как бутон на рассвете, язык, приподнявшись к небу, по- кошачьи выгибает спину, чтобы кончиком ткнуться в зубы: Ме-так-са, Метакса, любовь моя, огонь твоих чресел...

Стоп, скомандовал он себе, хватит пить: чресла явно из другого романа, не киношного.

Он скинул ботинки и на цыпочках двинулся наверх.

Муся опытная ночная бабочка, успокаивал себя он, минут десять она выстоит, поэтому торопиться ни к чему. Подойдя к двери, прислушался: кровать утомленно поскрипывала; молодец, Lymantria monacha, роль ведет точно.

Отступив на шаг, он ногой вышиб дверь.

Картина, представшая глазам, озадачивала. Тусклый ночничок освещал обшитую темным деревом комнату, обстановку которой составляла роскошная монументальная кровать, с белой, отделанной золочеными виньетками, спинкой; судя по взбитым простыням, бурлящим одеялам и надувшим щеки перинам, в ложе любви происходил легкий, баллов в шесть, шторм, что, впрочем, его не удивило.

Его озадачили две голые Мусины коленки, а также то, что между ними розовела задница Макса.

- Вот ведь что способно делать с людьми настоящее искусство! - с этими словами он ухватил Макса за волосы, резко рванул назад.

Тот отлетел к стене, ударился затылком и на мгновение потерял ориентировку в пространстве. Секунды хватило, чтобы по достоинству оценить высокие профессионально-половые кондиции фон Хойне - это был отменный племенной жеребец, полностью готовый к совокуплению.

Он ударил Максимилиана ногой в пах; издав тонкий птичий возглас, тот согнулся пополам.

Так он и стоял у стены, скрючившись, вцепившись руками в предмет мужской гордости.

- Осторожней... - донесся слабый голос Муси. - Такие энергичные жесты могут быть чреваты для него полной профнепригодностью.

Он скосил глаза. Муся в трусиках и маечке стояла на коленях, упираясь руками в кроватную спинку и мотала головой, точно пребывала в состоянии легкой прострации.

- Еще немного, и я бы окончательно вошла в образ... Сильный он в этом деле парень, прямо тайфун, а не молодой человек.

- Так профессионал же... Кажется, я зря его ударил.

Макс сполз по стене и теперь сидел на полу в скомканной неловкой позе и поскуливал.

Твою мать, подумал он, в самом деле плачет. Агрессии в нем не было ни грамма.

- Ну, извини, - он присел на кровать. - Сам виноват. Надо тебе было нанять каскадера что ли. А то мало ли чего в кино бывает.

Муся пришла в себя окончательно и принялась собирать свои раскиданные по комнате вещи. Судя по тому, как ее причиндалы были разметаны, общение с Максом действительно напоминало тайфун.

- Ураган, - угадала она ход его мысли, снимая колготки с оконной ручки. - И не без потерь... Он мне в пылу страсти трусики порвал.

- Ничего, мы эти расходы внесем в смету задним числом, верно, Макс? Как тебя на самом-то деле звать, а герр фон Хойне?

Он все ныл. Панину это начинало действовать на нервы. Опасности коллега никакой не представлял, Панин помог ему подняться, доковылять до кресла, подвинул стул, сел напротив.

- Значит, так. Для начала гони сюда золотой портсигар. Насколько я помню «Кабаре», ты мне должен подарить эту замечательную безделушку весом так примерно в полкило... - он протянул раскрытую ладонь. - Ну, давай, гони. Нечего тырить реквизит.

Какое еще кабаре, какой портсигар, ныл Макс, мучительно морщась.

Панин бросил короткий взгляд на Мусю.

- Еще немного, и он выплюнет собственные яйца. Так всегда бывает с киногероями, имевшими глупость налететь на удар Чарли Шина.

Муся нахмурилась. Что-то здесь было не так.

- Хорошо, черт с ним, с портсигаром, - продолжил он вымогательство. - Тогда гони нам триста марок. Именно в триста марок Максимилиан фон Хойне, прежде чем смыться, оценил наши с Мусей прелести. Давай, выкладывай. А потом можешь катиться в свою Аргентину. И не забудь прислать нам письмо с извинениями.

- Да какие триста марок! - выкрикнул Макс в полный голос. - Какая к черту Аргентина! У вас что, крыша поехала?!

Он смотрел на Макса с искренним удивлением: в пространстве отсебятины тот понемногу приходил в себя, самим собою становясь: обычным смазливым пареньком из какого-то бюро эскортных услуг, и он был искренен в своей исконной ипостаси.

Мама миа, он не знал текст, не знал!