Хотел бы я быть китайцем, подумал он, хотел бы с молоком матери впитать те представления о иероглифике, согласно которым буква «У» имеет четыре ипостаси, равные сторонам света, и твердо знать, что в одной из этих сторон, а именно в Восточной, обитает мистическое существо, некто по имени Играющий Жемчужиной На Восточном Краю «У», и так, севши на закате под сосной на берегу синего бездыханного озера, наблюдать, как он забавляется перекатыванием из ладони в ладонь драгоценной перламутровой капли, вычерчивая на писчем шелке предисловие к бессмертному роману, нет, в самом деле жаль, что я не китаец, и потому собравшись как-то на сон грядущий полистать эту книжку «Цветы сливы в золотой вазе», тут же и забросил куда подальше, с глаз долой, ибо уже сам замысел его дорогого стоил... Больше того, этот замысел поистине драгоценен; ничего подобного не могло прийти в голову ни европейцу, ни американцу, ни австралийцу, ни африканцу, никому, кроме китайца: сделать слагаемую тобой книгу орудием возмездия и отомстить ей - книгой - за смерть отца какому-то богатому и каверзному мандарину; и предчувствовать, и видеть, точно наяву, как недруг твой за чтением утонченно-эротического текста, медленно, от страницы к странице распаляется, теряет над собой контроль и наконец гибнет, неспособный вынести сладостные муки вулканически мощного семяизвержения...

- Мне нравятся эти игры... - снял с нее крестик, поискал, куда бы его пристроить, спрятал под подушку: - Это будет нам мешать.

- Да? - если она и удивилась, то разве что совсем чуть- чуть.

А как же, Lymantria monacha, как же, убеждал ее он. Смотри: мы очинили наши перья, наполнили чернильницы густой и темной влагой, и плотный лист писчего шелка, непорочный и чистый, как взгляд девственницы, готов принять первый росчерк пера, вскрикнуть от боли и сожаления по утраченным иллюзиям, смотри, торжественная свеча, чей желтый свет, дрожа и колыхаясь, промакивает нашу скоропись, покрылась стыдливым пунцовым румянцем - вперед, монашка, вперед, мы сделаем ремейк «Цветов сливы...», мы исполним его так, что узкие от природы глаза Цзинь, Пин и Мэй, станут круглыми и почернеют от зависти, мы будем выписывать этот роман долго, тщательно, напрягая фантазию, писать повсюду, где бы мы ни появлялись, и да не иссякнет темная горячая влага в наших чернильницах; а потом в изнеможении отвалимся друг от друга, как отпадают на рассвете лепестки, раскрывая бутон, задуем свечу и уснем сном младенцев, встанем наутро бодрыми, здоровыми, сильными и красивыми, соберем исписанные слепой, бессознательной рукой листы и отнесем врагу на рецензию; мы встанем у него за спиной и будем наблюдать за этой медленной казнью, настолько тонкой и изощренной, что дыба, крест на горе, плаха или инквизиторский костер покажется ему детской забавой; итак, мы приступаем к первому абзацу.

- С чего он начинается? - приподнявшись на локтях, она внимательно наблюдает за ним.

Потом что-то случилось.

Он будто бы со стороны наблюдал за странной сценой: вот женщина, приподняв руку мужчины, плавно опускает ее на свое бедро и - точно поводырь слепца - бережно ведет на прогулку: от бедра к изгибу талии, а потом еще выше, и еще, и наконец приводит к груди, внимательно вглядывается в лицо мужчины и обиженно поджимает губы:

- Мое тело не возбуждает в тебе безумную страсть?

Некоторое время он соображал, что бы вмешательство постороннего мужчины в их с монашкой постельные отношения могло означать.

Нет, не понял.

- Ты в самом деле скоро уедешь? - спросила она, отпуская его руку.

- Да. В конце апреля.

Она села, подтянула ноги, обняла колени руками.

- Уедешь... А чем ты станешь заниматься там, в другом городе?

- Да тем же, чем и здесь.

- То есть?

- Ничем.

Двое суток они провели в постели, поднимаясь только затем, чтобы выпить немного водки или постоять у окна, выходящего в изможденный сад. Там, у забора в самом деле росла старая слива - дерево это давно умерло, засохло и конечно же не рожало никаких цветов.