Панин отошел к окну и, отстранив гардину, рассматривал открывающиеся за толстыми прутьями решетки виды. У нее под кроватью нашлась пара стаканов.
Выпили понемногу. Потом еще.
Закусывали - блинами. Она пекла это характерное речевое яство - Б-б-блин! - с интервалом в полминуты, блины слетали с ее языка пышные, в ободке хрустящей корочки, обильно смазанные маслом.
Я допустила роковую ошибку, подумала Муся, вспорхнув однажды в давние времена со своего уютного диванчика и полетев в сторону тихого скверика на Остоженке (в ту пору - Метростроевской), где перед входом в торжественный желтый дом слонялись нервные, покусывающие ногти, мальчики, и взвинченные девочки, опять-таки покусывающие - губы, ах, не сюда, не сюда, надо было приземляться, теряя с ноги сабо на высокой пробковой платформе, не к вратам института, носящего почему-то имя французского коммунистического деятеля, а лететь в сторону тесных репетиционных зальчиков, где юношей учат представлять датского принца, а девушек - Офелию... Я слишком просто, доверчиво и бескорыстно впускаю в себя постороннего человека - и живого и книжного - оттого мне иногда тяжело приходится в жизни: говорить с чужого голоса, носить наряды с чужого плеча, чувствовать на щеках чужие слезы, и чужую в сердце боль носить не так просто, особенно же скверно, когда в черном и пустом, как космос, зале, поблизости от конуса желтого света, парящего в невесомости, вдруг вспыхивает чей-то резкий и хлесткий, как нагаечный удар, голос: «Стоп-стоп-стоп, все не так!»
Дар перевоплощения на самом деле сродни мучительному недугу, вечно тебя кто-то лепит, комкает в жестких пальцах, как податливую глину, а потом, внимательно следя из черного космоса за точностью жеста, сценического движения и интонации, в самый неподходящий момент ставит подножку: «Стоп! Все не так! Начнем сначала!»
С начала, б-лин, так с начала, пусть жирный занавес с шипением отползает в сторону, выстраивая на правом фланге тяжелые плюшевые складки друг другу в затылок, и освобождая пространство сцены, декорированной под интерьер деревенского дома, и вот она - я - б-лин, ползаю на карачках, протирая влажной тряпкой пол, а мамка сидит возле печи, уронив руки меж коленей, и нудит, нудит, нудит... Ты б в город, что ли, подавалась, дура, там, может, в люди выйдешь... А неохота мне в люди, мне и тут, в себе, хорошо, на деревенском свежем воздухе. Мамка-то всю жизнь на ферме дояркой отбарабанила, дура, коров за сиськи таскала, а больше она ни черта, б-лин, не знает, встает впотьмах, тащится на другой конец деревни к своим буренкам, а возвращается в дом чуть живая, садится на кровать и смотрит в одну точку, а потом, как набитая ватой кукла, тихо валится набок. Сапоги с нее снять, это уж моя, б-лин, забота; отлежится, отстонет, к вечеру опять соберется: полы в правлении мыть. И возьми она как-то, да и не встань, ой, девочка, говорит, видно, тебе придется в контору собираться, там мороки немного: пол вымести, корзины с бумагами опорожнить, да протереть все влажной тряпкой... Вот я, б-лин, и пошла, дура, вымела, прибралась, давай потом пол протирать, сперва в приемной, где на столе телефон и машинка, потом в кабинете директора, где лакированный стол буквой «ТЭ», в пепельницах окурков горы, и на полу пепел везде, мужики, б-лин, заседают, и нет, чтобы пепел куда надо трясти... Ползу раком задом наперед, чувствую, ай, что-то не так туг, да, директор в дверях стоит и на меня пялится: ты чего тут? А того, что мать, б-лин, захворала, вот я и корячусь тут раком, а он: это хорошо, что раком! - и застежку на штанах - р-раз! Мужик он у нас здоровый такой, ручищи, как клещи, орать любит, кулаком по столу стучать, боятся его у нас все, и я конечно боюсь, стою, мычу, как корова, а он тем времени - и достает. Мне прежде-то такое видеть не приходилось, откуда, двенадцать лет мне. Было дело, правда, как-то на пруду видела, там пацаны наши купались голые, ну так это издалека, да и куда пацанам до директора, у него эта штука как у быка, и ни черта потом не помню, больно только, жуть, как будто меня напополам раскалывали, черт его знает, б-лин, сколько на полу провалялась, пока в себя пришла. Директор говорит: завтра опять придешь пол мыть, я тебя заместо матери на Полставки оформлю, а сболтнешь кому - башку быстро отверну... Куда деваться, стала работать. Однажды он на столе газету расстелил, полезай, говорит, на стол, дура, и мама дорогая, куда он только потом лазать не заставлял, однажды даже на дверь загнал - уцепилась кое-как, подтянулась, ноги на ручки забросила, вишу, а он наяривает. А то вызовет кого-нибудь на ночь глядя в контору, бригадира или еще кого-нибудь, меня под стол загонит - стол у него тяжелый такой, с двумя тумбами, а спереди глухая стенка, я там, в деревянном ящике, едва помещалась. Ну, бригадир приходит, директор на свое место усаживается, и давай бригадира крыть, а я тем временем под столом должна ему... Ну, в общем, понятно.
- Твою мать! - подал голос Панин.
... Вот я и сбежала от него. А куда бежать? В город конечно. Подружка там на мотальщицу учиться собиралась, вот мы и Махнули на пару. Приехали, б-лин, заявились в училище, а там нам - фиг, больше не берут на мотальщиц учиться, пошли на вокзал, переночевали, а с утра в другое училище двинули, там нас на плиточниц взяли учиться, ну тех, что плитку кафельную кладут. Ага, плитку, как бы не так, чему там на самом деле обучали, так это на спину укладываться и ноги раздвигать - и мастера старались, и пацаны, порядок там такой заведен: каждый пацан, не говоря уж об мастере, на тебе должен отметиться. Словом, приобрела, б-лин, профессию. Хотя один пацан там нормальный был, Костя, черт знает, каким его ветром занесло в училище, родители у него нормальные были, небедные. Скромный такой парень, не лез, не приставал, я его сама в постель затащила, он после этого совсем с катушек слетел, давай, б-лин, жениться, говорит. Дело к тому и шло, а тут мы как-то с подружкой выпили в общаге чуток, она говорит: чего тебе замуж, еще рано, давай, говорит, мы лучше этого Костю немного пощипем... И пошли. На выходные дело было, они все на дачу уехали, и Костя, и родители, влезли мы через окно, взяли какое-то барахло, джинсы, куртку кожаную, магнитофон, да и на базар двинули - торгануть - там нас менты-то и свинтили. В общем, год химии влепили, как несовершеннолетним. На азотно-туковом заводе пахали, год прошел - из общаги выперли: искупила честным трудом, теперь катись на все четыре стороны. А куда, б-лин, деваться, домой? Ага, б-лин, как же, так там и ждали. Пошла на дорогу.
- Твою мать!
Ты погоди, Панин, не встревай, еще не вечер, еще нам на обочине стоять, мокнуть, замерзать; трейлер притормозит, вылезет из кабины водила, подойдет, почешет в затылке, рассмотрит, б-лин, с ног до головы, дернет молнию твоей куртки, запустит лапу, долго будет щупать грудь - все молча, с чувством, с толком, с расстановкой, потом все остальное ощупает. «Трепак с собой не возишь? Нет? Ну давай за плечи!» «За плечи» - на лежанку, значит, которая сзади водителя. Хорошо. Тепло в кабине, дорога гудит и покачивается, несет тебя, черт его знает куда. Что говоришь? Как сюда попала? Да поцапалась с одним водилой, он, б-лин, дружков встретил тут, неподалеку, в отстойнике, где трейлеры на ночь останавливаются, целая орава их, человек десять, устроили мне субботник... Субботник что такое? Это когда они коллективно трудятся, а ты - безвозмездно. Отпахала субботник, а ночью, когда они завалились спать, взяла, да запалила тачку своего дружка, плеснула в кабину солярки, кинула спичку. Занялось... Испугалась, огнетушитель схватила, огонь сбила... Закурить есть?
Панин пошарил по карманам, достал пачку, метнул ее \ на лежанку.
Прежде чем закурить, она сунула руку под матрац, вытащила маленькую дешевую косметичку и обрезала ножницами половинку фильтра.
- Не накуриваюсь... А так оно лучше забирает, - сделала жадную сдвоенную затяжку, прикрыла глаза, долго выпуская дым; сигарету она держала за кастрированный фильтр, пряча медленно тлеющий ствол в согнутой ладони.
- Балуешься этим делом? - спросила Муся.
Она поднесла руку к лицу и наблюдала, как дым лениво просачивается сквозь пальцы.
- Дурью-то? Да ну, нет. Пробовала конечно. Не в кайф пошло, - она еще раз затянулась, поискала, куда бы пристроить окурок, протянула Мусе, та затушила его о подошву. - Ну вот, а потом эта братва шоферская отделала меня, конечно, от души измолотили, ночь я там на стоянке провалялась, на земле, а к утру уползла, на этой дороге к деревне меня Семеныч и подобрал, говорил потом, я жуть как выглядела, на гангрену была похожа. Прилепилась с тех пор кликуха: Гангрена да Гангрена...
- Это тот Семеныч, который с усами буденовскими?
- Ага, хороший мужик, - она сочно зевнула и потянулась. - А чего, тут пока жить можно. Тихо и культурно, да и напрягаться не надо, в день их человек семь захаживает.
Муся сделала маленький глоток, закурила и слушала ее рассказ о том, какой Семеныч славный мужик, как он за этим вагончиком в соседнюю область мотался, поил там каких-то строителей, как все тут налаживал, можжевельник из леса таскал, высаживал, потом пол-лета внутри колготился с отделкой.
- Так мы чего, делом займемся? - деловым тоном осведомилась Гангрена у Панина; Мусино присутствие, похоже, ее нисколько не смущало. - Давай, полезай сюда, раз уплочено.
Вот, значит, как, подумала Муся, пока я дремала, он все успел, и очередь отстоять и контрамарку приобрести.
- Отдохни! - махнул Панин рукой, направляясь к выходу. - Ты тут не грусти. Мы как-нибудь заедем еще.
Он вдруг застыл в полушаге, достал из рюкзачка перочинный ножик, присмотрелся к водопаду синтетической зелени, выплескивающемуся из горшочка на стене, подошел и срезал один длинный побег. Потом примотал его к замку рюкзачной молнии и, подняв глаза в потолок, произнес что-то странное:
- Веди меня вперед, моя лоза! - толкнул ногой дверь и вышел.
- Слушай... - спросила Муся с порога. - А Костя тебя потом не искал?
Смысл вопроса дошел до нее не сразу. Она некоторое время соображала, наморщив лоб, потом опустила голову и тихо сказала:
- Шутишь... Да кто ж меня станет искать.