Неделя перед отъездом - сплошная бездарность и глупость: перекладывание вещей с места на место, разбор архивных бумаг с истлевшими записками, растворившимися в воздухе адресами и онемевшими телефонами, топтание из угла в угол, разглядывание паркетного узора, беспрерывное курение и регулярные «посошки».

Меня никто не провожал - и слава Богу.

Я обогнул дом, зашел во двор. Где-то высоко в тополиной кроне беспокойно и горько кричали вороны, наверное у них наступала пора любви.

На вокзале пахло углем, железом и чебуреками.

Мой вагон был в середине состава, сразу за рестораном. Я бросил рюкзак в купе и вышел покурить.

Метрах в десяти от меня, возле столба, обложенного дорожными сумками, каменела грузная старуха и, приподняв большое лицо с тяжелыми грубоватыми чертами, чутко вслушивалась в голоса вокзальной жизни. Скорее всего ее оставили сторожить вещи и забыли, а она, как честный гайдаровский мальчик, все стоит на часах и стоит. Я успел выкурить сигарету, а она все стояла и слушала. Должно быть, она плохо видит и больше полагается на слух.

Никто не выходит сменить ее на часах, и тогда она медленно и с отчетливым скрипом в проржавевших от долгой жизни суставах присела, нашарила слепой рукой чемоданную ручку и попробовала встать. Это ей не удалось.

- Подождите, оставьте вы... Я помогу.

Она развернула голову на мой голос. Набухшие воспаленные веки и глаза, излучающие боль, точно их окунули в раствор щелочи. Сомневаюсь, что она меня видела.

- Нет, не надо. Сейчас вот... - и мелко закивала в сторону вагонного окна.

На стекле лежал плотный слой серой дорожной пудры, притушивший черты человека, неподвижно стоящего у окна.

Но я ее узнал. Конечно - она, девочка, которую я как- то, странствуя по городу, нашел в подвале, помеченном предупреждением «Опасная зона».

Выходит, они наконец уезжают к маме с папой в Германию. Что ж, добрый путь.

- Хотя сомневаюсь... - вслух подумал я.

- Ась? - насторожилась караульная старуха.

- Да нет, ничего. Извините, это я так.

Я действительно сомневаюсь, что в Берлине или Кельне, Мюнхене или Бремене нет такого подвала. Наверняка есть.

Большие поселения, в принципе, мало чем отличаются друг от друга.

С подножки спрыгнула на перрон миниатюрная женщина лет сорока пяти с короткой аккуратной стрижкой и ухоженным, но крайне утомленным и совершенно бесцветным лицом. А ребятишки похожи на свою маму, отметил я, особенно Павлик. Едут, едут - только куда и зачем? Медицинские дипломы родителей там такая же пустая бумага, как здесь университетские, значит пока, в лучшем случае, есть работа санитара, и если уж совсем повезет - медсестры. Значит, еще долго придется щупать шаткие от чрезмерного употребления пива пульсы, совать в потные подмышки градусники, а в обрюзгшие, напоминающие земляничное желе, задницы клистирные трубки - тоже дело, и значит, в самом деле хорошо там, где нас нет.

Она ухватила двумя руками гигантский пластиковый чемодан и, скособочившись, повлекла его к поезду, я было дернулся помочь, но встретился взглядом с лицом, вмерзшим в стекло. Слой копоти был достаточно плотен, но я догадался, что именно стоит в ее глазах - не просьба, а скорее жесткий, истеричный окрик.

Не смей!

Не смей подходить к маме, ко мне не смей, и к Павлику, не смей подавать виду, что мы знакомы, это тебе просто приснилось.

Взрослые глаза двенадцатилетней женщины - именно так она будет смотреть на меня и через десять лет, и через двадцать, если Бог даст нам встретиться где-то.

Я понял, что приобрел еще одного врага.

Одним больше, одним меньше - какая разница.