Машину Панин поставил у ворот, толкнул калитку - не заперто. Наверняка и входная дверь не на замке. Боб слишком неглуп, чтобы в такой знаменательный день разыгрывать сцены на крыльце: ба, какие люди! как нежданно и негаданно как!
Он прямым ходом направился наверх, в «скворечник».
Боб сидел за столом спиной к двери.
- Заходи, - предложил он, не оборачиваясь. - Я сейчас закончу. Выпить хочешь?
Собрал бумаги в папку, отодвинулся от стола вместе с креслом, поднялся, взял с книжной полки экзотический формы бутылку.
- Хотя что это я спрашиваю... Конечно, хочешь. Ты же алкаш. Профессиональный.
- Это точно, - согласился Панин. - Ну и что? Не самая дурная профессия. А чем в твоем кабаке потчуют гостей?
- Ром, - Боб слегка встряхнул бутылку.
- Надо же, а я думал - шнапс. Или шампанское. Тюркенблут, мозельвайн и что там мы с Салли любили лакать в Германии образца тридцать первого года. Человек ты не бедный, мог бы и раскошелиться на реквизитные напитки - хотя бы чисто бытовой достоверности ради. Ну да ничего, ром так ром..
- Ну? - мягко улыбнувшись, Боб уселся в кресло.
Панин отхлебнул - ром просто превосходный, терпкий, знойный, неприторный.
- Наверное, у меня больше оснований спросить: ну?
- Спроси.
- А стоит? Мне и так все ясно: ты псих, Боб, параноик, тихо, но крайне опасно для окружающих помешанный. Впрочем, теперь очень удачные - и время и место - для такого рода талантов.
Панин прошел в угол кабинета, устроился в кресле, закинул ногу на ногу и сказал, что в какой-то степени осведомлен о характере жанра; тонкостей он знать, естественно, не может, но общее представление имеет.
- Да что ты?! - притворно изумился Боб и тут же посерьезнел. - Что ты можешь в этом понимать... Ты, алкаш. Распиздяй юродивый, клошар...
- Ой не надо, не надо! - кокетливо смутился Панин. - Столько комплиментов в одном залпе. Прекрати, а то я расплачусь от любви к себе.
- А ведь тебя в каком-то смысле можно любить... - картинно приподнял Боб брови. - Как сотрудника и как партнера, - сделал маленький глоток. - Ты потрясающий партнер, работать с тобой - одно удовольствие. Ты обладаешь настоящим талантом...
Он откинулся в кресле, поставил стакан с толстым донышком на стол и принялся вращать его вокруг своей оси.
- Талант, талант, - поощрительно кивал он, - восхитительная способность притягивать к себе рабочий материал, точно таких же распиздяев, бомжей, алкашей и бродяг... Словом, - всю эту падаль. Ангажировать их труда никакого не составляло - кому наркоты немного дать, кому просто пару бутылок, кому деньжат немного. В расходы этот актерский ансамбль не ввел.
Оказывается, он почувствовал в Панине этот талант сразу, едва переступил порог дома, где зеркало было занавешено черной вуалью и остановлен ход в старых настенных часах.
- И поэтому ты решил меня ангажировать?
Не только поэтому; согласно предположениям Боба Панин обитает в своем идиотском придуманном мире; достаточно маленького провокационного толчка, способного его заинтересовать, и он, заглотив наживку, начнет - интуитивно, подсознательно - отрабатывать тему.
Возможно он и прав, подумал Панин, этот способ жизни в параллельном, придуманном мире мне по душе, и где я только не живал - от Дома на набережной до Котлована. Все последнее время полагал, что обитаю в «Цветах сливы», а выходит - в «Кабаре»... Греки правильный были народ, они искренне верили, что страдания ниспосланы богами исключительно для того, чтобы было что потом воспевать. Остается сделать маленькую поправку на характер современного языка: мы не более, чем видеоматериал, миллионоголовое кинематографическое пушечное мясо.
- Пусть так. Но вопрос с темой мне не до конца ясен. Что за тема?
Боб погрозил пальчиком:
- Ты сам прекрасно знаешь.
- Откуда мне знать... Я ж алкаш, давно мозги пропил.
- Не прибедняйся, - поморщился Боб, - хорошая тема, она очень теперь в жилу, сформулировать ее можно коротко и просто: накануне... По всему судя, этот город в самом деле вскорости пойдет ко дну, ну годика полтора, ну два еще продержится на поверхности, а потом - все, амба, каюк... Выстроимся в шеренги, ударим в барабаны и хором затянем: Tomorrow belong to me!
Панин решил, что самое время начать изъясняться на сугубо кинематографическом языке.
Прокрутив в уме набор выражений, кочующих - точно все их одна мама родила - с кассеты на кассету, он наконец нашел комплимент, без которого не обходится ни одна коммерческая картина.
- Боб, ты мудак.
От себя он добавил: полный, кристально чистый, без посторонних примесей, трещинок и шероховатостей. И в этом качестве сияешь не менее ослепительно, чем тот профессор с поросшими мхом мозгами, который полагает, будто совершил эпохальное открытие, внедрив в обиход понятие «Веймарская Россия»... Да ни черта в городе не изменится, по крайней мере в ближайшие сто лет, ни черта; все, что здесь цветет и колосится, зеленеет и распускается, летает и бегает, плавает и ползает в настоящий момент находится в состоянии глубочайшей летаргии, этому миру так природа положила: спать до тепла, не тратя попусту жизненных сил. И никто не знает, когда у нас станет теплее.
- А с тобой не скучно, - поощрительно похлопал его по коленке Боб. - С тобой действительно приятно работать. Ты не только можешь по наитию держаться в рамках темы, но и провоцировать сюжет.
- Да что ты! Нет, я в самом деле сейчас расплачусь.
- Правда-правда, - мелко закивал он. - Я же за вами наблюдал на твоих так, сказать, поминках. Кстати, сама по себе идея плодотворная, но я не о том... Было занятно наблюдать, как трогательно завязываются ваши отношения с этой женщиной, как они закручиваются в сюжет, - он поднял глаза в потолок и некоторое время собирался с мыслями. - Я только не знал, что именно вы разыгрываете. «Мужчина и женщина?» «Последнее танго в Париже?» «Мосты округа Мэдисон?» Вариантов хватало, и это меня заинтересовало, зацепило. Потому когда вы помчались за город, я двинулся следом. Машину я оставил неподалеку от твоего дома, в соседнем дворе. Ты, по всей видимости, с пьяных глаз долго не мог попасть ключом в замок зажигания, поэтому когда вы тронулись, я уже был сзади. А когда притормозили под мостом, и твоя подружка начала орать, все встало на свои места: этот эпизод единичен и слишком узнаваем - конечно, «Кабаре», конечно, - он наклонился вперед, понизил голос до шепота. - Согласись, славный у нас вышел ремейк... Меня иногда поражало, насколько точно - не в антураже дело, а вот чисто настроенчески - вы отрабатываете текст... Ты, например, очень точно действовал на этом идиотским митинге бедноты. И тамошнее хоровое пение люмпенов в жилу пришлось. Вы так отменно там импровизировали, что мне, грешным делом, подумалось, будто вы имеете представление о тексте... Пришлось, правда это пение немного организовать.
Панин вспомнил мальчика, сползающего по стене в фойе Дворца культуры и сопоставил его с тем, что остался в кадре у Фосса. Похож. И внешне и голосом. Интересно, чем Боб с ним расплатился, дурью скорее всего.
- Негр этот твой... Мне бы никогда не пришло в голову отрабатывать в ремейке этот микроскопический персонаж. Я же говорю, вы сами собирали труппу, притягивая к себе точно таких же уродов, какими сами являетесь.
Да-да, уроды, согласился про себя Панин, бродяги, полоумные педерасты, проститутки, алкаши, и просто неудачники вроде химика, падаль - те, кого никто не станет искать.
- А педик этот несчастный... Ну, тронутый этот, которого мы как-то на улице в шинели встретили... Это твои, как теперь принято выражаться, люди его у гостиницы взяли? Он что - туда же?
- О да-а-а! - прикрыв глаза, протянул Боб. - В кадре он был хорош. И умирал он долго, - он сделал паузу, подыскивая слово. - Я бы сказал - талантливо. А вот кабаретист наш подкачал...
- Этот мальчишка с белым лицом и огромным ртом?
- А похож на оригинал, верно? Почти вылитый. Ему бы фрак с бабочкой, был бы один к одному, - Боб вздохнул. - Но, как оказалось, по большому счету он не актер. Умер от разрыва сердца, как только оказался на съемочной площадке. Здоровье у него было ни к черту. Он бы все равно подох от наркотиков - не сейчас, так через год.
- С мадам Ландауэр и герром Венделем мы тебе, слава Богу, кайф пообломали.
- Жаль... - деловым тоном откликнулся он, откинулся на спинку кресла и сокрушенно покачал головой.
- Это кому как.
- Я другое имею в виду... - он качнул стакан, наблюдая за переливами ромового золота, потом поднял глаза. - Мне очень хотелось, чтобы этот жеребец трахнул тебя. Сначала твою подружку, а потом и тебя.
- Что ж поделать, так вышло, - извинился Панин, подливая себе тропического напитка. - Но что-то в этом гениальном режиссерском замысле я не до конца понимаю. В оригинале, кажется, никого не распинали на чердачных балках, не пытали в подвалах, и, кажется, никому не вспарывали животы.
Боб сложил руки на груди, вздернул подбородок и глубокомысленно закатил глаза.
- Ты помнишь финальный кадр картины?
- Это - да, - кивнул Панин. - Хотя я не большой поклонник слишком откровенных метафор... Да: в зеркале стоит размытое отражение человека в коричневой рубахе, с нацистской повязкой на рукаве. Оттиск недалекого будущего, которое вот уже и наплывает потихоньку на этот шумный и разнузданный кабак. Как же, помню. Я действительно не люблю слишком явных метафор, но в общем контексте она смотрится.
- Помнишь, помнишь... - поощрительно закивал Боб.
- Ремейк - материя пластичная, в том-то его и прелесть. Он допускает не только условности, не только внедрение современных бытовых реалий, но и возможности самопроизвольного развития...
Панин огляделся.
- Ты что-то ищешь? - спросил Боб.
- Ищу. Зеркало. В этот момент настолько сам себе нравишься, что хорошо бы поставить перед тобой зеркало: гляди и любуйся. И все-таки мне придется тебя разочаровать. Все, о чем ты тут толкуешь, для меня - слишком сложные материи. Нам бы, уродам юродивым, чего? Выпить бы хорошенько. Потом на девушку наскочить. А с утра попить пива. Да на лыжах покататься - если найдется поблизости какая-нибудь гора.
- Не прибедняйся! - отмахнулся Боб. - Это тебе не идет. Ты же понимаешь, о чем я говорю.
- Нет, не понимаю, - честно признался Панин. - Вот ром тропический пью. Он мне нравится. Это я понимаю. Ах, ром, аромат губ моих, мотор мозга моего, пружина сердца моего, сок крови моей, слезная влага глаз моих - Р-р-р-ом! - язык на старте слова впадает в короткую лихорадку, мелко трепеща, чтобы потом кончиком ткнуться в небо, а губы, сомкнувшись в коротком объятьи, шарахнутся друг от друга, выпуская слово на волю: Р-р-р-ом, ром, ром - божественный порок. Да, это я - понимаю.
Он долго пил мелкими глотками, смакуя напиток.
- Я в самом деле тебя не понимаю, Боб.
- Вся штука в том, что этот парень-штурмовик в коричневой рубахе в материале ремейка вполне может вышагнуть из зеркала. Вышагнуть и объявиться тут.
Теперь ясно, подумал Панин, теперь текст замыкается в жанре.
Вышагнуть из зеркала. Это означает, что евреев уже можно - на фонарные столбы, коммунистов - к стене, а негров и цыган - либо в обезьяний питомник, либо прямо в печь. Туда же гомиков и адептов загнивающего искусства, разлагающего нацию. Богатые возможности открывает жанр даже для такого сдержанного текста, как «Кабаре». Они с Мусей (с их-то умонастроениями) определенно окажутся в подвалах мрачного здания на Принцальбертштрассе, где нет недостатка в уютных бетонных камерах и мастерах своего дела.
Кстати, процесс заталкивания иголок под ногти в контексте бытовых городских реалий вполне может быть расценен как сугубо художественный акт, тут Боб прав.
- Значит все-таки - падаль?
Боб поморщился: ах, это... Ты, значит, газеток начитался. Этот парень, который раздает журналистам леденящие душу интервью, он, в сущности, полная бездарность. Ему бы не кино снимать, а в анатомическом театре работать. Прав он разве в одном: смерть невозможно сыграть. Представить... Изобразить... Ее нужно пережить - реально. И зритель обязан чувствовать реальность происходящего в кадре. На этом его прозрения и заканчиваются. Он не понимает простой вещи: покромсать перед камерой человека на куски - это даже не полдела и не четверть. Зритель должен освоиться, сжиться с героями, войти в их жизнь, узнать их, почувствовать их характеры, уловить точность бытовых деталей и пройти вместе с ними все сюжетные закоулки - и вот когда он дозрел, ему и следует преподнести на десерт смерть в натуральную величину. Ремейк в этом случае обладает двойным эффектом: все-таки классика дышит в затылок.
- Отважный ты человек, Боб.
- Да брось ты, - прохладно отозвался он. - Вы в самом деле падаль. Вы мешаете обществу нормально развиваться. Вас в любом случае следует вычеркнуть из текста - чтобы нормальным, здравомыслящим и деятельным людям легче дышалось.
- Боб, эта мысль не оригинальна, - Панин кивнул на маленький телевизор «Sony», стоявший в углу у окна. - Давай включим этот ящик и дождемся какой-нибудь новостной программы.
- Брось ты, - повторил Боб. - Тебя же не волнует, что творится вокруг.
- Это точно... Но по ящику наверняка будет репортаж с Кавказа. И за кадром, представляющем какое-нибудь разнесенное в пух и прах сельцо, диктор тебе спокойно пояснит: войска проводят зачистку села... - он помолчал. - Села, города, страны - какая, в сущности, разница. И какая разница - какими силами: омона, спецназа... - Панин отвернулся к окну и долго рассматривал влажную, поросшую мхом крышу соседней дачи. - Или твоими, Боб, силами. Важно не это. Важен ваш инстинкт. Точнее сказать, инстинкт, который перерос в образ мышления. И согласно которому все, что тебе не по ноздре, нуждается в зачистке, - он невесело усмехнулся. - И что характерно, у нас никогда не докопаешься, кто именно автор этого выдающегося творческого метода.
- Ну-у-у, - покачал головой Боб, - на место в титрах я не претендую, это верно. Да и ты тоже.
- Ну нет! - Панин решительно оттолкнул стакан, ром плеснулся на стол. - Я живу - следовательно, совершаю творческий акт. Творческий труд должен быть вознагражден - если не деньгами, то хотя бы славою на худой конец. Нет, на анонимное лицедейство я не согласен. Кстати, любопытно, отчего это именно я прошел пробы? Никак Маня помахала ручкой из Парижа? Кстати, я ее скоро увижу... Передать что-нибудь?
Боб отвернулся и долго молчал, с хмурым видом изучая книжные корешки.
- А ты полагаешь, человек должен скакать от восторга, когда у него прямо из-под венца забирают женщину? Впрочем, не в этом дело. Не в этом... - он вдруг болезненно поморщился, резко выпрямился и схватился за бок.
В этой позе он застыл на минуту - напряженный, окаменевший и почти бездыханный - он сидел, прижимая ладонь к боку, словно пытался придавить ей рванувшуюся из тела боль, но она сочилась сквозь растопыренные пальцы, а источник ее все не иссякал, не иссякал.
- Ну вот, - глухо произнес он наконец изменившимся голосом, постепенно оттаивая и отмякая. - Уже и днем прихватывает. Раньше было только ночью. А теперь, вот, и днем... Так о чем, бишь, мы?.. Ах да, почему именно - ты?
Он подался вперед и положил ладонь Панину на колено.
- Видишь ли, мне ведь безразлично - ты или кто-то другой. Панин, Иванов, Петров или Сидоров. Здесь нет ничего личного, поверь.
Панину стало немного не по себе - и от прикосновения этой узкой прохладной ладони, из которой, казалось, сочился холод, чувствовавшийся даже через джинсы, но главным образом оттого, что, вглядываясь в собеседника, от которого медленно отходила волна приступа, он понимал, что оттуда, из сумрачного пространства какой-то свирепой, оглушающей, неуемной боли, как из темного жерла длинного тоннеля, на него выходит совершенно другой, обновленный что ли этой болью человек: в новой коже, с новым лицом, голосом и взглядом... И именно этот человек обращается к нему с вполне живым, естественным и искренним «Поверь...»
Что-то не так, подумал Панин. Черт, я в самом деле начинаю ему верить.
- Ты догадываешься, что испытывает человек, которым вдруг начинает овладевать замысел?
- Да нет, - пожал плечами Панин. - Меня иногда посещают, конечно, замыслы. Кого-нибудь трахнуть. Или пива с утра выпить. Или какие-то другие плодотворные творческие идеи. Но до замысла на предмет вспарывания брюшных полостей я, по всей видимости, еще не дорос.
- Да при чем здесь это, причем здесь... - Боб порывисто поднял руку, но тут же вернул ее к больному месту и помассировал его. - При чем здесь эти животные инстинкты. Я тебе говорю про замысел... - прищуренные глаза его начали подергиваться мутноватой поволокой. - Представь себе - нечто туманное, неясное полупрозрачное вдруг начинает маячить перед глазами и только где-то в глубинах этой вязкой материи брезжит слабый, манящий свет. А ты, как слепой, вытянув вперед руки, делаешь к нему первый шаг, потом еще и еще, плутаешь, сбиваешься с дороги, возвращаешься к ее началу, но идешь и идешь, словно в каком-то сомнамбулическом трансе. Ты от себя в этом состоянии уже не зависишь, понимаешь? Ты принимаешь те или иные решения помимо своей воли - их целиком диктует логика замысла. Ты себе уже не хозяин, ты перестаешь чувствовать бытовые реалии и видеть предметный мир, который обступает тебя со всех сторон, и который тебе абсолютно безразличен. Понимаешь?
Панин промолчал.
- Все теряет смысл, если не имеет отношения к твоему движению вперед.
- Все, включая человеческую жизнь?
- Ну опять ты!.. - досадливо махнул рукой Боб.
Прислушавшись к себе, Панин вдруг понял, что ему страшно. Он не испытывал дрожи в коленках, когда шел сюда. Но теперь засосало под ложечкой: этим человеком движет вовсе не то, что он мог предположить. Не честолюбие или садизм, корысть или тщеславие, соображения меркантильного порядка или жажда власти над себе подобными, нет, он черпает энергию из какого-то маниакального источника, у которого ни начала нет, ни конца, ни четкого русла, ни берегов, он просто движется по течению, плывет, раскинув руки крестом, и, не мигая, смотрит в небо. И значит, его не остановить.
- Догадываюсь, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что я параноик, маньяк.
- Маньяк? - рассеянно переспросил Панин. - Нет. Это было бы слишком просто. Ты явление скорее творческого порядка. И это куда страшнее. Маньяком управляет простой, понятный животный инстинкт. Но ты, к несчастью, не «собака Павлова». Ты тот человек в белом халате, который за ней наблюдает. Значит, дело совсем швах.
- Всякий автор по-своему маньяк. Вопрос только в том, в каком материале он работает. Но самое главное - в каком языке. Ты понимаешь, о чем я говорю? - Боб заглянул собеседнику в глаза. - Понимаешь, понимаешь...
Он выпрямился, потрогал бок, погладил больное место, налил себе полстакана.
- У тебя, похоже, язва, а ты хлещешь. Ну да не стесняйся, наливай от души. Быстрее отправишься на тот свет.
- Язва? - переспросил Боб; последнюю реплику он пропустил мимо ушей, поскольку в этот момент был занят стаканом. - Ага, вот именно.
Он, медленно отжавшись на подлокотниках кресла, поднялся, прошел к стеллажу, в который был встроен секретер, открыл, достал изящную кожаную папку и бросил ее на стол. Панин сдернул резиновый фиксатор, открыл.
В папке были бумаги. Большинство на бланках, с печатями и без. Многие заполнены от руки стремительными, скачущими и совершенно невразумительными (сказать бы - невменяемыми) почерками. Пролистав содержимое папки, Панин поднял на Боба вопросительный взгляд.
- И что это за бухгалтерия?
- Это занятная бухгалтерия. И главное, совершенно четко выверенная. Так сказать, следственные материалы и приговор суда. Это расследование по поводу моей язвы, - лицо его не то чтобы омрачилось, а скорее просто поскучнело. - А по-научному эта язва называется рак. Анализы, исследования, опять анализы и даже попытка оперативного вмешательства, - он задрал свитер, потом рубашку и показал лиловый рубец. - Без толку. Заштопали и отпустили с миром.
Он взял из рук Панина папку с приговором, убрал на место, запер секретер, постоял, потом повернулся и сложил руки на груди.
- Панин, поверь мне, я хорошо знаю, что такое боль.
- Это твои проблемы. Но никак не проблемы тех людей... - он подумал и добавил: - Которых никто не станет искать.
Он встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Во двор медленно вползали две темно-синие машины.
- Люди приехали.
- Пора бы уж... - Боб бросил короткий взгляд на часы. - Да, Панин, пора.
Открылась дверца, из машины вышел седой, осмотрелся. Сунул руки в карманы, поднял голову, нашел глазами круглое окно и Панина в нем.
Панин кивнул ему - заходи! - и усмехнулся, в который уже раз убедившись: бандиты - самый передовой, сознательный, организованный и профессионально состоятельный класс городского общества, он с полным правом может носить высокое и звучное имя гегемона. Седой сказал: эти люди - моя забота. Сказано - сделано. Вот что значит высокий уровень классовой сознательности и чувство исторической ответственности за судьбы капитализма.
- Пока, - вздохнул Боб. - Извини, но я ничем тебе помочь не могу.
- А я какую роль буду играть? Повешенного? Четвертованного? Или, может, утопленника?
Боб вяло махнул рукой в ответ: иди, иди.
В этот момент он услышал шаги на лестнице и теперь в упор смотрел на дверь.
На пороге стоял совершенно седой человек с молодым лицом.
Боб не испугался, не засуетился, не задергался - он отреагировал на неожиданное развитие событий совершенно спокойно, и разве что легкое удивление читалось в его лице: сосредоточенно покусывая угол рта, он пристально рассматривал гостя.
Седой шагнул в кабинет, по-деловому осмотрелся, снял свою роскошную шляпу и - наподобие фризби - запустил ее в полет. Шляпа спланировала к ногам Боба. Потом он неторопливо, с видом усталого после трудового дня человека, снял плащ, бросил его на стул. Туда же на стул последовал за плащом и пиджак. Он подумал и закатал рукава светло-коричневой рубашки.
Панин перевел взгляд на Боба. Тот уже не столько изучал гостя, сколько о чем-то сосредоточенно размышлял. Постепенно в его лице начало обозначаться новое выражение, свойственное человеку, нащупывающему подходы к какой-то важной догадке.
И вдруг он расхохотался.
Он хохотал долго, азартно, искренне, он отдавался этому порыву легко и непринужденно, и даже намека на притворство, ломание или актерство в этом смехе не чувствовалось.
Наконец он понемногу успокоился, костяшками пальцев выдавил слезы из глаз и, все еще посмеиваясь и мотая головой, направился к выходу из кабинета.
Седой загородил проход.
- Ре-бя-та... - борясь с инстинктивной икотой, выдавил из себя Боб. - Я же не вчера на свет появился. Я все понимаю. Мне надо минут пять от силы. Я не сбегу. Мне просто надо переодеться.
Он в самом деле вернулся через пять минут.
Панин взглянул на человека, показавшегося в дверях и вздрогнул.
Потому что вдруг опять почувствовал прикосновение того текста, из которого, как он полагал, они вырвались. Этот изысканный темный костюм... Белоснежная сорочка... Галстук-бабочка... Этот гладкий зачес... И исполненная чувства собственного достоинства осанка... Цепкий взгляд... Предупредительная улыбка...
- Господи, - шепотом произнес он.
- Да-да, коллеги! - торжественно провозгласил Боб, гостеприимно распахивая руки. - Именно! Эту фильму мы закончим здесь. У Фосса есть один маленький персонаж, который удивительно хорошо вписывается в структуру жанра. Он мимолетен и возникает всего пару раз в антураже кабака: вот он встречает каких-то уважаемых гостей и приветливым жестом приглашает усесться за столик. А вот опять он - схватив подгулявшего штурмовика за шкирку, тащит его к выходу и пинками выталкивает вон.
- Верно, - смутно припоминал Панин. - Похоже, он распорядитель заведения. Метрдотель. А может быть, и хозяин, - он задумчиво потер согнутым пальцем висок. - Хорошая роль, хоть и эпизодическая. А что, у тебя есть предложения по кандидатурам?
- Вот именно. Две сценки, о которых я упомянул, можно опустить. Но без третьей нам никак не обойтись: классика есть классика. Ее можно править по мелочам, но уродовать по смыслу - нехорошо.
- Помню, - кивнул Панин. - Этот обиженный парень, которого выперли из кабаре, вернулся. И забил хозяина в каком-то тесном коридоре кулаками. Возможно - до смерти. Сильная сцена, а...
Он осекся на полуслове и теперь в упор смотрел на Боба, который, энергичным шагом прошел в центр кабинета, быстро осмотрелся и, бормоча себе под нос - так-так, так- так! - уже лез в секретер, вынимал оттуда гроздья бутылок, стаканы, пепельницы, сервировал стол, потом выгребал из холодильника какие-то закуски и при этом все бормотал:
- Нет, это фантастика, это просто гениально... Ах, какой достойный во всех отношениях финал...
Покончив с устройством стола, он пощупал рубашку седого, кивнул:
- И цвет в масть, ну надо же! - и, отступив на шаг, тоном человека, который хочет донести до собеседника какую-то очень важную, сокровенную мысль, плавно жестикулируя, круговым движением кисти как бы поддерживая каждую фразу, обратился к седому:
- Коллега, у меня к вам большая просьба...
Панин догадался. Он поднялся со своего места и сказал седому:
- Пошли отсюда.
- Отстань! - резко мотнув головой в его сторону, огрызнулся Боб и опять обратился к седому: - Так вот... У меня к вам огромная, огромная просьба. Давайте не прибегать к импровизациям, выпадающим из текста оригинала.
- Пошли отсюда! - крикнул Панин. - Не слушай его. Ты же видишь, он псих. Он сомнамбула в тумане. Он не понимает, что несет.
- То есть, - продолжал Боб, не обращая внимания на реплики Панина, - не надо ничего такого... Ни тротила, ни гранатометов, пистолетов, удавок, шприцев со стрихнином и прочих внесюжетных поворотов...
Он умолк, повернулся к Панину и поднял вверх указательный палец:
- А? Что? - и с улыбкой кивнул. - Вот именно. Кулак - вот оружие немецкого пролетариата, примерившего коричневую рубашку. И пусть за ним будет последнее слово... Извини, Панин, но мы все тут актеры и мы над собой не властны. Мы не в состоянии выпрыгнуть из классического сюжета, где каждый кадр четко стоит на своем месте... Я ведь актер, Панин, - он усмехнулся. - И не только потому, что эта профессия значится в моем дипломе. Но думаю, - он покосился на седого человека, - и по большому счету. А теперь иди.
Панин решительно взял седого за локоть.
- Пошли отсюда. Он маньяк. Он же в отключке, ты видишь. У него галлюцинации.
Седой мрачно покачал головой.
- Ребята, меня позабавили ваши игры. Я, правда, не очень-то их понимаю, но все-таки... - он резким движением высвободил руку. - Но хорошего понемногу. Я пришел сюда не за тем.
- Ну вот! - рассмеялся Боб. - И тебе не стыдно, а, Панин? Коллега, возможно, не имеет художественного образования, и тем не менее все понимает... Иди, иди, не мешай. Ты все равно ничего не можешь изменить.
Глядя в пол, Панин двинулся к двери.
- Эй! - догнал его на пороге голос Боба.
Панин замер на месте, медленно повернулся на каблуках.
В спокойном и умиротворенном взгляде Боба сквозила надежда.
- Слушай... А у тебя с этой женщиной... Ну, словом, эта ваша жизнь с ней, в те моменты, когда вы оставались с ней с глазу на глаз... Вы между собой нормально отыграли этот сюжет? Без лишней отсебятины?
- Там все как надо, Боб. Там все о’кей.
- Я всегда знал, что ты талантливый парень. Иди. А то опоздаешь на свой поезд. Уезжай. Тебе в самом деле нечего делать в этом городе. Поезжай к себе в Оксфорд. Или еще куда-нибудь. Мир велик. А мы уж тут как-нибудь перетерпим, - он запрокинул голову и долго смотрел в потолок. - Нас ждет бо-о-о-льшая война. И мы ее в конце концов проиграем.
Он подошел к столу, открыл шампанское, поднял бокал и обратился к седому:
- Ну-с, коллега, я в вашем распоряжении. Приступим?