У автора был прекрасный почерк. Буквы маршировали из-под пера и выстраивались друг другу в затылок: подтянутые, идеально друг к другу подогнанные, вымуштрованные, как солдаты из роты почетного караула, и слегка наклонные. Писал автор трудно, подолгу обсасывая, вытачивая и полируя мягкой бархоткой всякую фразу и уж тем более реплику, поддерживая себя в раздумьях мерным постукиванием перевернутой ручки по столешнице - в этом ритмичном аккомпанементе слышалось что-то от тиканья метронома, задающего всему, что выходило из-под пера, четко рассчитанный интонационный и настроенческий размер.
Тем не менее начало очередной вещи складывалось на удивление легко: усевшись вечером за рабочий стол, автор включил большую, старомодного вида лампу с зеленым плафоном, рассеивающую мягкий и плавный - типично библиотечный - свет, достал из ящика стола стопку отменной бумаги и быстро, без долгих раздумий, отчеканил на чистом листе своим курсивом:
«Мужчина и женщина встретились случайно в городе, улицы которого были пропитаны запахом жженого угля, она спросила: «Дорогуша, сигаретки не найдется?», и очень скоро у них завязался роман».
Он подумал, стоит ли вставлять в текст упоминание про обрывки агитационных плакатов, которыми шелушились стены здешних домов, но передумал - это и так ясно.
Он быстро продвигался вперед в работе, старательно отливая курсивом - жесты, позы, реплики - и как-то ночью, дней через десять после начала работы, он отложил ручку в сторону и с оттенком удивления посмотрел в черное и влажное окно. Он вдруг понял, что текст летит вперед слишком уж быстро, не требует привычных затрат энергии и не мучает, как это бывало прежде, когда всякая исписанная страница давалась с трудом и была тяжела, словно курсив в листе отливался не чернилами, а наборным типографским свинцом.
- Сукин сын, - ласково произнес он, обращаясь к одному из своих персонажей. - А с тобой легко работать... Наверное потому, что ты вечно жил в этом своем идиотском придуманном мире. Тебе легонько намекни на возможный ход сюжета, и ты сам начнешь его отыгрывать.
Он закурил и, всматриваясь в свое размытое отражение, висящее, как бездомная и бесплотная душа грешника, в плоскости оконного стекла, спросил:
- Вот интересно, чем ты сейчас на самом деле занят? Пьешь, наверное, по обыкновению?
Пока не пью, но собираюсь. Потому что на это страшно смотреть. Похоже, парень угодил в руки профессионального мясника с изощренной фантазией, который долго трудился над ним, скрупулезно пластая ткани, неторопливо и обстоятельно препарируя кишки, легкие, сердце, селезенку, поджелудочную железу и что там еще у человека внутри есть.
Меня чуть не стошнило - казалось, от глянцевой фотобумаги исходит трупный запах.
Если бы я знал, что это только начало и что нечто такое мне придется увидеть еще - и не раз и не два.
Я отвел взгляд и уставился на реквизированную у нас литровую бутылку водки. Созерцание жидкости, таящей в прозрачных глубинах могучие духоподъемные силы, успокаивало.
- Не терпится принять? - усмехнулся человек в штатском.
- Угадал...
Он зевнул:
- Устал...
И то: усталость распустила под глазами свои лиловые знамена, а в целом лицо цвета булыжного; лет ему на вид под сорок, он сухощав, подтянут, и странным образом сумел сохранить во внешности черты стодвадцатирублевого инженера образца конца семидесятых годов.
- Ладно, - встряхнулся он. - Что там делали?
- У ларьков что ли?.. Так известно что, - я кивнул на запотевший литровый сосуд. - Был повод. Девять дней минуло с поминок одного нашего товарища, и надо было - помянуть. Взяли. Как раз в той палатке, у которой мы сколько-то там дней назад душевно пили с одним негритосом болгарский «Слънчев Бряг» из горлышка, но нам помешал сержант милиции. Негритос - у него славное и благозвучное имя Сикоко Мамаду - сбежал. Он так стремительно понесся в темноту, что, по моим подсчетам, к текущему моменту успел добежать до Кейптауна. А мы с сержантом мило потолковали за жизнь.
- Ага, - усмехнулся он. - Я сам иной раз люблю с каким-нибудь сержантом поговорить о вечном,
- Напрасно вы иронизируете. Он в самом деле оказался милым парнем. Собственно, он и препроводил нас сегодня сюда. Присмотрелся ко мне, секунду поразмыслил, потом спросил: «Это ты тут с негром пил?» Ну, я, а что, нельзя? Я ж не из Ку-клукс-клана. «Значит ты, - обрадовался почему-то сержант. - Пошли со мной». Мы и пошли.
И пришли. И сидим тут напротив усталого человека в штатском, который, подперев висок ладонью, созерцает блуждание бледно-голубых тонов в наклейке и бормочет себе под нос: «До Кейптауна, говоришь... Не знаю, не знаю, а уж до Одинцовского района добежал. Это точно.»
Очнулся он от парения где-то вне этих казенных унылых стен нескоро; выпрямился, резко выдохнул, уперся в меня жестким взглядом:
- Значит так. Сейчас ты мне подробно и обстоятельно расскажешь, чем занимался... Ну, скажем, эти последние несколько дней.
Легко сказать... Значит, были поминки - пили, произносили грустные слова, жевали кутью, потом вот с этой женщиной, что сидит сейчас на жестком стуле справа, поехали за город, у нее в подмосковной деревне дом есть. По дороге?.. Ничего не было по дороге, вот разве что притормозили под каким-то железнодорожным мостом.
- Что-что? Под мостом? А до кустиков добежать не сподобились?
- А мы не затем там притормозили.
- А зачем?
- Сам не понимаю...
Я прикрыл глаза, восстанавливая в памяти этот эпизод - она вдруг хватает меня за руку и увлекает за собой, мы бежим, наконец оказываемся в темном, пахнущем сыростью и плесенью арочном проеме под мостом, и так стоим, прижимаясь спинами к холодному бетону. «Сейчас, вот сейчас...» - порывисто, в ожидании какого-то восторга, дышит она, задрав голову, и вслушивается в шум надвигающегося поезда. А поезд ближе, ближе, и вот уже вокруг нас клубится чудовищный, рвущий барабанные перепонки, грохот, и когда этот водопад кувыркающихся звуков набирает полную мощь, она, слегка присев от напряжения, начинает истошно орать».
- Это ее была блажь, ей захотелось поорать, когда сверху поезд грохотал. В целом доехали без приключений. Сходили в церковь, свечку за упокой души поставили. Потом вернулись домой и приступили к титаническому труду - начали писать на шелке китайский эротический роман.
- Иероглифами? - деловым тоном осведомился он, не поднимая лица от блокнота, в котором то ли пометки делал, то ли рожицы рассеянной рукой рисовал.
Естественно, иероглифами, не на идише же китайский роман писать... Двое суток почти трудились. Потом, на обратном пути в столицу, мы стали свидетелями того, как три волка поймали зеленую гусеницу, волки были на двух «ниссанах» и джипе «паджеро», а гусеница - на белоснежной «ауди». Один хорек, которому я помог завести заглохший «понтиак», нас успокоил: ничего страшного, ничего волки насекомому не сделают; хорьку, я полагаю, верить можно, он работает разъездным нотариусом и оформляет документы на передачу тачек от одного владельца другому. Потом? Потом была стрельба.
- По ходу действия китайского эротического романа?
Почти так, это случилось на тропинке.
- На какой тропинке?
Да мало ли их в саду расходящихся тропок... На какой- то из них. Прямо на проезжей части. Там подстрелили двух молодых людей.
Он секунду подумал и спросил:
- Эта тропка случайно не в районе Сокола петляет?
Верно. На выезде из тоннеля. Один - труп, второй - трудно сказать... Ранен. Полз по парапету, как будто ноги отнялись.
Он едва заметно кивнул: есть такое дело, знаем, дальше.
Дальше мы свели знакомство с одним бродячим монахом, обнаружившим глубокие познания в греховной литературе. И наконец совсем недавно посетили одно культурное мероприятие, синтезирующее в себе черты театра зверей, опиекурильни и психушки, и этот праздник жизни был достойно увенчан одним популярным сейчас развлечением.
- Каким же?
- Женский кетч. Две жабы сцепились не на жизнь, а на смерть.
Он усмехнулся:
- Ты ничего не перепутал? Это не жизнь, а школьный курс природоведения. Только не понятно, с какой целью предприняты все эти ботанико-биологические изыскания, далеко небезопасные к тому же. Это тебе не бабочек сачком ловить.
- Бабочек ловить нет нужды. Они сами летят на свет.
Испытав приступ нечеловеческой тоски и жажды, я покосился на реквизированный сосуд с холодным напитком: эх, припасть бы сейчас разбитыми губами к целительным льдам...
С минуту он в упор смотрел на меня, его взгляд твердел, наливался тяжестью. Не исключено, что он сейчас возьмет наш «ASLANOV» за горлышко и стукнет меня по голове.
Он разгадал ход моих мыслей и покосился на бутылку.
- Жаль будет?
- Конечно. Не голову, разумеется, а водку.
- А теперь слушай сюда, дорогой мой человек, - он говорит почти шепотом, но это именно тот шепот, от которого становится не по себе. - По всему выходит, ты этого парня... - он покосился на фотографии, - видел последним.
- Нет, - возразил я. - Во-первых, мы и потом встречались. А во-вторых, это было на людях, в кафе на оптовом рынке. Там его кроме меня еще добрая сотня граждан наблюдала.
- Ну-ка, ну-ка, ну-ка! - требовательно постучал он ручкой по столу. - Я что-то не понял. Еще раз.
Я поднял глаза в потолок. Да, дело было в открытой кафешке, каких полно в этом городе, мы попали туда случайно, присели за столик перевести дух, говорили о чем-то несерьезном - так вот, за одним из столиков сидел негр в шляпе, он смотрел в пространство и глупо улыбался, а компанию ему составляла крупная женщина с маловыразительным лицом, проститутка скорее всего...
- Проститутка? - нахмурившись переспросил он. - Откуда ты знаешь?
Я открыл было рот, чтобы сообщить - откуда - но тут же прикусил язык, мельком взглянув на фотографии.
Теперь на него в самом деле было страшно смотреть. Но лицо сохранилось, я его узнал, это в самом деле был мой чернокожий собутыльник, несчастный беженец, без паспорта и прописки, без дома и того, что принято называть родиной, без мамы и папы, и его никто нигде не ждал - ни той ночью, ни в этой жизни вообще.
- Это мог сделать только клинический психопат... А где его нашли?
- Где-то в Одинцовском районе, там есть заброшенная промышленная свалка, на ней и нашли, совершенно случайно: какой-то выживший из ума престарелый изобретатель, домашний Кулибин, ковырялся в груде металлолома, добывая для своих трудов железки, и наткнулся на него.
- Одинцовский район? Кажется, это по Белорусской дороге. Далековато от Агапова тупика...
Возможно, он угадал ход моих мыслей. Встал, прошел к окну, в черном стекле отпечатался его мутноватый размытый профиль.
- У них тут неподалеку, ну, у всех этих подпольных эмигрантов, гнездо было что ли... Место сбора. Вот нам и забросили, - он кивнул в сторону стола, где по-прежнему лежали эти кошмарные карточки.
Да-да, припоминаю: минутах в пяти отсюда ходу, на той стороне улицы, за метро, напротив старых краснокирпичных бань, эти чернокожие беженцы в самом деле собирались; целыми днями толкались они на газоне, совершенно вытоптав траву, энергично жестикулировали, шумели и о чем-то своем громко, гортанными варварскими голосами; народ шарахался от этого распространяющего тревожную ауру сборища; в последнее время их что-то не видно, наверное, милиция разогнала, приняв за лиц кавказской национальности, или сами разбрелись по степным просторам, мерзнут, болеют и тоскуют по своим родным саваннам.
- Есть один нюанс... - он вернулся за стол, сгреб фотографии, сунул их в папку.
- Еще один? - сглотнул я горькую слюну. - На мой вкус, вполне достаточно.
Он оставил это замечание без внимания.
- Эксперты говорят, он довольно долго жил. И даже тогда, когда кто-то копался в его кишках, - жил.
К счастью, от развития этой аппетитной темы его отвлек звонок - тренькнул на столе зеленый аппарат, странный какой-то, кастрированный, без наборного диска, скорее всего - внутриоколоточная связь. Он слушал ровно столько, сколько необходимо, чтобы впитать короткий и решительный приказ, ответил: «Иду!», запер ящики стола, сунул папку в сейф, покосился на водку, махнул рукой - забирай свое добро! - и вышел.
Я моментально отвинтил белую пробку и глотнул. Перевел дух, глотнул еще, протянул бутылку Мусе, она никак не отреагировала, похоже, впала в транс.
Он отсутствовал довольно долго. Вернувшись, молча уселся за стол и тупо уставился перед собой; что он столь тщательно рассматривал, оставалось неясным, стол был девственно чист и пуст, как самая пустынная из всех пустынь.
- Можете идти. - Голос его потяжелел килограммов на пять, не меньше.
- Что-то стряслось? Чеченские танки в городе?
- Танки? - переспросил он задумчиво. - Да нет, до этого пока не дошло. Но поезда в метро уже взлетают на воздух. Иди... У меня предчувствие, что в ближайшем будущем нам будет не до юродивых вроде тебя.
- Жаль. До меня уже давным-давно никому нет дела. Вы первый, кто проявил ко мне хоть какой-то интерес.
- Ничего, Бог даст, свидимся как-нибудь.
- Это вряд ли.
- Отчего же?
- Я уезжаю...
Да, совсем скоро я, к счастью, покину этот город, сяду в поезд и уеду далеко-далеко, в другие края, там солнце ласкает бульвары, женщины похожи на женщин, мужчины пьют много вина и даже дети разговаривают по-французски.
- Ну-ну, - меланхолично протянул он. - Сматываешься, значит.
- Так все сматываются. Что я, рыжий? Говорят, на первую половину июня все билеты до Нью-Йорка уже распроданы... Только без толку. Вы же, в случае чего, все перекроете. Граница на замке - так было принято раньше выражаться?
- Это точно, - кивнул он. - Перекроем, - он усмехнулся и смерил меня оценивающим взглядом. - Только я не понимаю, чего ради тебе сматываться. Ты не производишь впечатления человека состоятельного. На братву ты тоже не похож. Ты что, демократ?
- Господи, помилуй и сохрани, какой демократ... И тем не менее я для этого города представляю очень большую опасность.
- Да что ты? - приторно улыбнулся он. - И почему?
Я поднялся со стула и вернул ему копию приторной улыбки.
- Потому что я юродивый.
Я развернулся и пошел к двери.
- Постой, - его голос настиг меня на пороге; я обернулся, он сидел в прежней позе.
- Что-то еще? - я вдруг понял, что передо мной в самом деле страшно уставший человек, у которого осталось одно-единственное желание: отвинтить свою голову, спрятать ее в сейф и отправиться домой спать; я вернулся, поставил перед ним бутылку.
- Извини, я забыл спросить, как тебя зовут.
- У меня очень редкое имя.
- Значит, Иван.
- Угадал.
- Вот, Иван, средство, которое неплохо снимает усталость.
Он шумно втянул носом воздух, точно принюхиваясь к голубой наклейке, задержал дыхание, решаясь, и - не решился: нет, нельзя, не стоит.
- Если что-нибудь припомнишь - заходи.
Я бросил через плечо взгляд на Мусю, которая стояла у дверей и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, намекая - бежим отсюда, пока наш благодетель в штатском не передумал.
Я подвинул стул, уселся, зеркально воспроизведя позу собеседника.
- Пиши, если хочешь.
Он выдвинул ящик стола, достал чистый лист бумаги, повесил над ним ручку.
- Ну?
- Этот парень, негр этот несчастный...
- Ну, смелее.
- Мне кажется, он был очень одинокий человек. Записал?
- Ага, - он толкнул чистый лист в мою сторону. - Черкни там внизу: «с моих слов записано верно». И подпись.
Я долго изучал этот замечательный документ, водя пальцем в пустом листе.
- Надо же, все точно, слово в слово. Ты владеешь стенографией?
- Иди в задницу.
Я расписался. У двери я задержался.
- В самом деле, у него никого не было на этой земле. Серьезная зацепка, - саркастически усмехнулся он,
закурил, опять поискал, куда бы стряхнуть пепел, стряхнул на пол и добавил:
- Ты догадываешься, сколько таких в этом городе?
На прощание я пообещал подарить ему пепельницу.