Эвелин

— Эвелин, почему ты так долго не приходила? — в зелёных глазах Яна я увидела не просто грусть, а настоящую тоску. Он ждал меня здесь каждый день, я знала это.

— Вернулся отец и он не отпускал, — потупив взгляд, произнесла я, теребя край рукава формы, при Михаиле я не могла ходить в платьях. Мне было некомфортно стоять перед ним в таком виде. Казалось что форма делает нас чужими.

— Понятнооо, — протянул Ян, и в его голосе проскользнуло облегчение. — А я каждый день ждал тебя здесь. Идём, я хочу тебе кое-что показать.

Он взял меня за руку. Сначала мы шли быстро, огибая высокие папоротники, а затем и вовсе побежали. Как обычно на опушке нас ждал его трайк.

Я села и обняла его, прижалась щекой к спине. Думала о том, что он мой единственный, не похожий ни на кого, пугающе умный и бесконечно добрый. Любимый. Он был тем, к кому я тянулась всей душой.

В этот раз ехали мы по ухабистой лесной дороге где-то около получаса. Наконец, заглушив мотор, Ян ловко спрыгнул с трайка, и передо мной открылся вид на необычный дом. Он висел над землёй, зажатый между трёх вековых сосен, сколоченный из старых досок и упругих ветвей. Крышу этого строения покрывала огромная ржавая железная пластина. Она казалась тяжестью, которая вот-вот обрушится вниз, но каким-то чудом держалась на честном слове и хитроумных узлах. Снизу свисали две веревочные качели, похожие на тоненькие ножки. Глядя на всё это, я вдруг подумала, что дом похож на гигантскую наседку, вспорхнувшую и застрявшую в кронах.

— Ты мне его хотел показать? — я перевела взгляд на Яна, чувствуя, как внутри разливается странное, почти детское восхищение.

— Нет, — он улыбнулся так, что у него на щеках появились ямочки. — Идем. Это внутри.

Друг быстро и легко вскарабкался по веревочной лестнице. Уже сверху он крикнул, свесив голову вниз:

— Залезай! Не бойся, я держу.

Лестницу я преодолела быстро, цепляясь за веревку. Когда поднялась, увидела Яна, сидящего на корточках на полу из грубых досок. Перед ним лежала шахматная доска. Большой спил старого дуба был расчерчен на темные и светлые клеточки, и на них застыли черные и белые фигурки, грубовато, но явно с любовью вырезанные из дерева.

— Представляешь? — голос Яна дрогнул от гордости. — Мне папа их сделал.

Он был счастлив. Я много раз слышала от него о шахматах. О том, как отец учил его играть на бумаге, расчерченной карандашом. О стратегии и тактике. О том, что фигуры — это воины, а доска — поле боя, где слабый может победить сильного, если просчитает ходы. Он мечтал сыграть когда-нибудь по-настоящему, почувствовать вес фигур в пальцах. И сейчас он смотрел на меня с детским предвкушением.

— Эвелин, составишь мне компанию? — тихо спросил он.

Он ловко начал расставлять фигурки на свои места. Белые кони из светлого дерева, чёрные пешки, опаленные пламенем огня.

Я села напротив, взяла одну из фигурок. Покрутила её в руках. Она была теплой, шершавой, с тонким запахом смолы.

— Они красивые… — выдохнула я.

Но не успела ничего добавить.

За тонкими стенами убежища, сначала далёким, а потом оглушительно близким, родился гул. Низкий, ровный, неумолимый гул моторов. Я замерла с пешкой в руке.

— Ян? — прошептала я, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Вскочив, мы одновременно бросились к выходу. Лестница ходила ходуном, когда мы кубарем скатились вниз, обдирая ладони о веревки.

Пять бронированных вездеходов были уже близко. Я легко разглядела надзирателей Спарты. В одной из машин я увидела отца. Поймав мой взгляд, он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой всегда хотелось спрятаться, убежать.

Я замерла, не зная, что делать. К трайку не подобраться — мы уже были отрезаны от него машинами. Убегать? Но не успела я об этом подумать, как один из вездеходов остановилась и на усыпанную хвоей землю ступил Михаил.

Громко, на весь лес, он прогремел:

— Спасибо, Эвелин. Я знал, что ты не подведешь и приведешь к нему, дочка.

Он кивнул, и бойцы окружили нас. В руках они сжимали автоматы.

“Привела к нему?” — билось в голове. “Но как так получилось?”

А потом я поняла.

Метка.

“Та самая, которую отец вживил мне в детстве. Маленькая, незаметная, забытая. Я привыкла к ней, перестала замечать, не думала о ней вовсе. Только она могла привести его к нам. А я это не учла. Это моя вина! Что сейчас будет с Яном?” - эти мысли пронеслись роем в моей голове.

Холодный ужас сковал горло. Я перевела взгляд на Яна. Он стоял рядом, смотрел на меня, и в его глазах уже загоралось то, что я боялась увидеть. Недоверие. Боль.

— Знаешь, — продолжал Михаил, разглядывая Яна с холодным интересом, — я никогда не слышал о вашем народе. Оборотни. Эвелин все рассказала. И о Луноликой и о том что вы можете превращаться. Меня это очень сильно заинтересовало.

Я окаменела. Как он об этом обо всем узнал?

Я перевела взгляд на Яна. Он стоял рядом, но мне показалось, что между нами вдруг разверзлась пропасть. Его глаза, которые ещё недавно смотрели на меня с нежностью и радостью, теперь прожигали меня насквозь. В них больше не было трепета. Только холодная, чистая, абсолютная ненависть.

— Зачем? — одними губами спросил он. — Зачем ты это сделала, Эвелин?

— Ян, я не… я…, — прошептала я, но мой голос прозвучал жалко и фальшиво от страха и от понимания, что Ян может попасть в лапы отца из за меня.

Отец медленно приблизился.

— Мальчик, — произнёс Михаил почти ласково, — ты зря винишь мою дочь. Она просто… поделилась со мной тем, чем ей положено делиться. — он поднял автомат на Яна. — А я слушал. Каждое слово. Внимательно.

Я хотела закричать, сказать, что это не я, что я ничего не рассказывала, но слова застряли в горле.

Ян

Я холодно смотрел на дуло автомата и мысленно потянулся к отцу.

“Ян! Что происходит? Где ты?”

“Засада около домика на дереве, — ответил я. — Спарта. Пять машин. Минимум двадцать надзирателей. Может, больше.”

Пауза. Короткая.

“Мы близко, — голос отца стал резче. В нем прорезались металлические нотки, которые я слышал только перед боем. — Держись.”

Я разорвал связь и перевёл взгляд на Эвелин.

Она стояла в трёх шагах. Ее не трясло. Слез не было. Это почему-то злило больше всего. Если бы она заплакала, если бы её колотило — я бы понял. Я бы, наверное, даже пожалел, но она просто смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых читался страх. Лицо побледнело. Губы чуть подрагивали, будто она пыталась что-то сказать, но не могла вытолкнуть из себя ни звука. Не пыталась сделать шаг ко мне.

— Зачем? — спросил я одними губами. — Зачем ты это сделала, Эвелин?

— Ян, я не… я не… — молвила она, а я чувствовал исходящую от неё вину. Тяжелую, удушающую, липкую.

“Предала”, — подумал я, и это слово обожгло изнутри. Острое. Бесповоротное.

“Нет, не могла”, — возразил зверь в сознании, но в его голосе я не чувствовал уверенности.

— Нет, — прошептала Эвелин. — Папа, нет. Я не…

— Не надо, Эвелин, — перебил Михаил, взяв ее за руку и резко потянув на себя. — Не отрицай сейчас. Ваши диалоги были прекрасны. Про “Бойцовский клуб”, про спутники.

Я зло посмотрел на нее, пытаясь разглядеть в ней хоть намек на то, что Эвелин не предавала, но не видел его. Только бесконечное чувство вины.

“Она не хотела”, — с сожалением прорычал зверь. В его голосе не было злости. Только глухая, тянущая боль.

“Но она это сделала”, — ответил я. — “Или все же нет?”

Я не успел разобрать, послышалось командное:

— Взять его!

Команда прозвучала резко. Надзиратели синхронно подняли автоматы.

Я не думал.

Инстинктивно отпрыгнул в сторону, уходя с линии огня. Тело отреагировало быстрее головы — годы тренировок, ночи в лесу, бесконечные “будь готов к любому повороту”, которые отец вбивал в меня с детства. Я рухнул на землю, перекатился, прячась за стволом ближайшей сосны.

И в тот же миг услышал тяжелый гул моторов.

Из леса, с другой стороны, вылетели три машины. Старые вездеходы, самодельные, сваренные из частей разных машин, с решетками от дронов на окнах и пулеметами на крышах.

Наши.

Сердце пропустило удар. А потом забилось чаще — не от страха, от облегчения.

Отец сидел за рулём ближайшей ко мне машины. Я увидел его лицо — сосредоточенное, жёсткое, с заострившимися скулами и сведёнными бровями. В зубах — незажженная сигарета, привычка, от которой он не мог избавиться. В глазах — та самая сталь, которая появлялась только в бою.

— Ян! — крикнул он, на ходу высовываясь из окна с автоматом.

Воздух разорвала автоматная очередь. Пули застучали по стволам, взрыхлили землю у самых ног. Я пригнулся, вжался к основанию дерева, чувствуя, как сверху сыпятся осколки коры.

Ответный огонь открыли оборотни, застрочили пулеметы наших вездеходов.

Всё происходило очень быстро.

Краем глаза я видел, как машина отца отделилась от группы и рванула ко мне. Две другие начали атаку в лоб, отсекая надзирателям пути к отступлению.

Михаил что-то крикнул своим. Я не разобрал слов — только злой, рубленый тон. Он втолкнул Эвелин в одну из машин. Она не сопротивлялась. Даже не обернулась.

А потом дверь захлопнулась, и машина, сорвавшись с места, ринулась прочь.

Её отец уезжал. Вместе с ней.

“Трус,” — мысленно выругался я.

— Ян! — рявкнул отец. — Давай!

Машина отца подъехала ко мне вплотную, я заметил, что в лобовом стекле зияла звезда от пули.

Перемахнул через борт, схватил автомат, проверил магазин. Полный. Чуть высунувшись я выпустил автоматную очередь по ближайшим надзирателям.

— Жив? — спросил отец не оборачиваясь, его голос звучал сдавленно.

— Да, — ответил я.

Отец коротко кивнул.

— Тогда уходим. Наши задержат.

Он резко вывернул руль, и машина, взревев двигателем, рванул в лесную чащу, уходя от перестрелки.