Горы Кавказа, неделя спустя

Ян

Я заметил это не сразу.

Сначала я списал всё на усталость. Последние недели были тяжёлыми — осень в горах всегда приносит работу: нужно утеплять дома, заготавливать дрова, проверять запасы перед зимой, да и людей увеличилось. Нужно было всех обеспечить жильем. Эвелин была рядом, она помогала, не жаловалась, но я видел: что-то изменилось, но что не мог сказать. Я не придавал этому значения пока не ощутил одну странность.

Мы стояли на крыльце нашего дома. Осенний ветер срывал с деревьев последние желтые листья, кружил их в воздухе и уносил куда-то вниз, в ущелье. Эвелин смотрела на горы.

Я подошёл сзади, обнял, прижался щекой к её макушке — и вдруг замер.

Едва уловимый аромат коснулся моего носа. Сначала я думал, что это цветы — может быть что-то растет неподалеку. Но нет. Аромат исходил точно от нее: тонкий, сладкий, невесомый.

Я замер, прислушиваясь к себе.

Зверь внутри меня шевельнулся, замер, принюхиваясь, но в итоге промолчал.

— Что-то не так? — спросила Эвелин, почувствовав мое напряжение.

— Всё хорошо, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… задумался.

Я не солгал. Я действительно задумался. О том, что могло ли мне это лишь показаться. О том, как моя рука сама собой тянется к её животу, когда я обнимаю ее.

Я не спрашивал. Потому что если я ошибался, если это просто мое воображение, — я сделаю ей больно.

***

Неделя прошла в наблюдениях.

Я старался не показывать виду, но я следил за каждым ее движением. Как она отворачивается от утренней каши. Как она устаёт к вечеру быстрее, чем раньше.

Я не мог себе позволить даже надежды, что мое предположение верное. Не мог пока не произошло следующее…

Осеннее солнце уже не грело, но ещё щедро разливало свет по поляне. Я вышел из дома и остановился на крыльце. Там, в тени сосен, они сидели на траве, на теплом пледе — моя младшая сестра и Эвелин. Эмма что-то сосредоточенно наливала из маленького кувшинчика в глиняные плошки, а Эвелин терпеливо ждала, поправляя подол платья. Я узнал эту игру — “дочки-матери”. Эмма играла в неё со всеми, кто соглашался.

Золотые листья кружились вокруг них, и Эвелин поймала один, покрутила в пальцах, улыбнулась чему-то.

— Мама, твой чай остыл, — сказала Эмма, протягивая Эвелин плошку.

— Спасибо, доченька, — ответила та, принимая её с такой серьезностью, будто это не было игрой.

Я стоял и смотрел, как Эвелин делает вид, что пьет, как она поправляет выбившуюся прядь волос у Эммы, как ее лицо становится мягче, теплее. В этом жесте, в этом взгляде было что-то, отчего у меня сжалось сердце. Она была так естественна в этой роли, так спокойна и уверена. Но я знал: когда игра заканчивалась, она уходила в себя, и в её глазах появлялась та самая тень, которую я научился узнавать. Тень, которая говорила: “У меня никогда этого не будет”.

Я видел, как она смотрит на Эмму, когда та не видит. Как она гладит её по голове чуть дольше, чем нужно. Как она слушает её детскую болтовню с тихой, почти болезненной внимательностью. Она не говорила мне об этом. Она вообще редко говорила о том, что чувствует.

— Ян! — Эмма заметила меня и радостно замахала рукой. — Иди сюда, мы тут чай пьем!

Я шагнул ближе, опустился на траву рядом с ними.

— Мы тут играем, — пояснила Эмма, разливая очередную порцию “чая”. — Я — дочка, а Эвелин — мама.

— Вижу, — сказал я, чувствуя, как улыбка сама собой трогает губы.

Эмма вдруг задумалась, нахмурила брови, потом повернулась к Эвелин и спросила с той детской непосредственностью, которая не знает границ:

— А когда у вас с Яном родится малыш, как вы его назовете?

Тишина повисла над поляной. Я замер. Сердце пропустило удар. Я смотрел на Эвелин, и видел, как её лицо на мгновение дрогнуло. Как пальцы сжали край платья. Как в её глазах мелькнула та самая тень — боль, которую она прятала.

А потом она медленно улыбнулась.

— Я ещё не думала об этом, — мягко ответила она Эмме. — Но, наверное, назову его каким-нибудь красивым именем.

— Например? — не отставала Эмма.

— Например… — Эвелин задумалась. — Если это будет девочка, я назову ее Ладой.

Эмма удивленно захлопала глазами:

— Лада? А что оно значит? Мне мама сказала, что имена всегда что-то значат. Например, имя Ян, — сестра с любовью посмотрела на меня. — Он всегда делает, что пообещал. Он добрый, даже когда немножко страшный. И его никто не может сдвинуть — он как скала, крепкий-крепкий.

Эвелин тихо засмеялась:

— Я не знаю, что значит это имя. Просто оно мне нравится.

Я смотрел на сестру. Она кивнула как будто вопрос о ребенке это уже свершившийся факт.

“А что если,” — спросил я зверя мысленно.

“Полнолуние сегодня, скоро узнаем”, — ответил он, хотя мне казалось, что он уже был уверен.

***

В ту ночь я не спал.

Осенний ветер шумел за окном, и первые заморозки уже тронули стёкла узорами. Луна заливала комнату серебристым светом. Эвелин лежала рядом, её дыхание было ровным и глубоким. Я смотрел на неё, на её лицо. Во сне она улыбалась — легко и беззаботно.

Я прикрыл глаза, протянул руку и коснулся её пальцев.

И тогда я почувствовал крошечный комочек тепла. Оно исходило от её живота, разливалось по её телу и касалось моих пальцев.

“Этого не может быть,” — обратился к зверю.

“Может”, — ответил он, и в его голосе не было сомнений.

“Это невозможно”, — ответил я. — “Ты знаешь, что с ней сделали. Она не может иметь детей”.

“Возможно”, — сказал он. — “Иногда чудеса случаются”.

Я вспомнил слова сестры сегодня. Ее вопрос был таким естественным, будто уже знала, что это случилось.

“Эмма, она тоже почувствовала верно?”

Зверь лишь довольно заурчал.

В ту ночь я заснул не скоро, в голове беспрестанно крутились слова Эвелин. “Если это будет девочка, я назову ее Ладой”.

***

На следующее утро я подошёл к ней, когда она сидела на крыльце, пила травяной чай и смотрела на горы.

— Эвелин, — сказал я, садясь рядом, — я хочу, чтобы ты съездила к Анне.

Она удивленно вскинула брови:

— Зачем?

Я не знал, как сказать, не знал, как объяснить ей, что мой зверь, который всегда был прав, теперь чувствовал то, что не укладывалось в моей голове.

— Просто сделай это, — сказал я. — Пожалуйста.

Она смотрела на меня долго, изучающе.

— Хорошо, — сказала она наконец, и я выдохнул.

***

Флайджет нёс нас на север.

За нашими спинами, оставались Кавказские горы — ещё золотые, ещё тёплые. Осень там была в самом разгаре: леса горели багрянцем, склоны холмов покрывал жёлто-зелёный ковёр, и редкие снежные шапки лежали только на самых высоких вершинах. Воздух был прозрачным, и солнце ещё щедро освещало эту красоту.

Но чем дальше мы летели, тем быстрее менялся пейзаж.

Жёлтые поля сменялись бурыми, пожухлыми. Потом пошли первые снежные пятна. Сначала робкие, едва заметные. Но чем ближе мы подлетали к городу-метро, который построил Каир, тем гуще становился белый покров, пока наконец земля не превратилась в одно сплошное белое поле.

Осень осталась позади. Здесь уже была зима.

Небо стало ниже, тяжелее, и мелкие снежинки начали биться в стекло кабины. Я перевёл взгляд на Эвелин.

— Скоро будем, — сказал я ободряюще.

Эвелин повернулась ко мне. В её глазах я видел все тоже недопонимание. Я хотел бы ей сказать, но не мог.

***

Анна встретила нас на пороге своего медицинского кабинета.

— Проходите, — сказала она. — Присаживайтесь. Ян сказал, что ты хочешь что-то проверить? — она перевела взгляд на меня.

Я понял, что должен сказать что-то, что прозвучит естественно, не выдаст всей моей тревоги и надежды.

— Ну, я просто заметил, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти небрежно. — Последние дни Эвелин не очень хорошо себя чувствует по утрам. Её тошнит. — Я пожал плечами. — Говорит, что это просто усталость, но я подумал… мало ли. Лучше проверить.

Эвелин резко повернулась ко мне. Её глаза расширились, в них мелькнуло что-то неуловимое — удивление, смешанное с легкой растерянностью.

— Ян, я же говорила тебе, что это просто с непривычки. Другая еда, другое место. — Недовольно произнесла она. — Не нужно было беспокоить маму из-за такой ерунды.

Анна посмотрела на нас обоих, и я заметил, как её взгляд стал внимательнее.

— Ты плохо ешь, — мягко, но настойчиво сказал я.

Эвелин подняла на меня глаза, и я прочитал в них смесь досады и… недовольства.

— Дочка, — Анна подошла ближе, села на стул напротив, взяла её руку в свою. — Можно я проверю тебя? Просто стандартный анализ. Если ничего нет, мы успокоимся, и Ян перестанет волноваться.

Эвелин медленно кивнула и протянула руку. Анна работала быстро, наполнила пробирку кровью и поставила в анализатор. Прибор загудел, и на экране побежали строки цифр. Эвелин замерла.

— Мам, что там? — спросила она, и голос её дрогнул, хотя она пыталась говорить ровно.

Анна не ответила сразу. Она смотрела на экран, и я видел, как её лицо меняется — сначала сосредоточенность, потом лёгкое недоумение. Она нахмурилась, будто не веря цифрам.

— Странно, — пробормотала она, и от этого слова у меня внутри всё оборвалось.

Я сделал шаг вперед, нависая над Анной, пытаясь заглянуть в экран.

— Что странно? — спросил я.

Она отрицательно покачала головой:

— Мне нужно сделать УЗИ. Только так я смогу сказать точно.

— Зачем? — возмущенно произнесла Эвелин.

— Ложись на кушетку, — сказала Анна, уже доставая портативный аппарат. — Это не займёт много времени.

Поджав губы она все же легла.

Анна нанесла гель на живот, и скользнула датчиком по коже. С замиранием я смотрел на экран, на серые размытые пятна, в которых ничего не понимал.

Анна водила датчиком, и я видел, как она что-то ищет, как её лицо становится напряженным, сосредоточенным. Потом она улыбнулась:

— Это очень интересно. — она перенесла датчик на другой бок, а потом в середину и чуть ниже живота. Замерла. На экране появилось что-то — маленькое темное пятнышко в чёрном овале.

— А это еще интереснее, — с благоговейным придыханием вымолвила она.

Анна продолжала водить датчиком по животу Эвелин, словно проверяла что-то еще раз и еще. Потом она медленно, очень медленно подняла глаза — сначала на меня, потом на дочь.

— Эвелин, — тихо сказала она, голос ее задрожал. — Я вижу плодное яйцо. — Она сглотнула, и на её глазах блеснули слезы. — Похоже, что я скоро стану бабушкой.

Эвелин не дышала. Я видел, как ее лицо — бледное, растерянное — застыло в немом вопросе. Она перевела взгляд с Анны на экран, потом на меня. Ее губы приоткрылись, но звука не было.

— Этого не может быть, — наконец выдохнула она, и голос её сорвался на шепот. — Мам, ты же знаешь... я не могу. Отец... он...

— Я знаю, — мягко перебила Анна, и продолжила увереннее. — Я знаю, что он сделал. Я видела твои медицинские карты. Но сейчас я вижу другое. — она повернула экран так, чтобы Эвелин могла разглядеть черно-белое изображение. — Видишь это маленькое тёмное пятнышко? Это — твой ребёнок. Он есть. Он растёт.

— Но как? — прошептала она. — Это же невозможно. Мне удалили всё. Всё, мама!

Анна убрала датчик, вытерла гель с живота Эвелин бумажным полотенцем. Она медленно выпрямилась, встала и глубоко вздохнула.

— Я не знаю, как это объяснить с медицинской точки зрения, — сказала она, и в голосе ее звучало удивление. — Ткани, которые должны были быть удалены... они есть. Они восстановились. Каким-то образом, сверхъестественным или чудесным — я не знаю. Но они есть, и они работают.

Она перевела взгляд на меня, и я увидел в ее глазах ту же смесь изумления и счастья, которую чувствовал сам.

— Я выйду ненадолго, — сказала она. Она уже шла к двери, но на пороге обернулась. — Я рада за вас. Очень рада.

Я слышал, как её шаги удаляются по коридору — быстрые, сбивчивые.

Я перевёл взгляд на Эвелин. Она сидела на кушетке, всё ещё глядя на экран. Слёзы текли по её щекам — тихо, беззвучно. Она не вытирала их.

Я подошёл к ней, сел рядом, взял её руки в свои. Она медленно подняла на меня взгляд.

— Ян, — прошептала она. — Я боюсь поверить.

— Ты можешь верить, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, потому что в горле стоял ком. — Я чувствовал это. Мой зверь знал. Я не говорил тебе, потому что боялся ошибиться. Боялся, что если скажу — и это окажется неправдой. Я не хотел тебе причинять новой боли.

Она смотрела на меня:

— Это правда? — спросила она, и в голосе её звучала мольба. — Ты уверен? Ты не шутишь?

— Я никогда не шучу о таком, — ответил я, притягивая её к себе. — Это правда, Эвелин. Ты будешь мамой. У нас будет ребенок. У нас будет Лада.

Она всхлипнула — громко, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. Она уткнулась лицом в мою грудь, и я обнял её так крепко, как только мог. Затем она отстранилась, вытерла слезы и задумчиво посмотрела на мои запястья. Скользнула пальцами по тонким золотым линиям на моей коже, по нераскрывшемуся бутону.

— Я помню, — прошептала она. — Помню, как ты говорил, как держал меня. Я думала, что это бред, что мне всё мерещится. Но теперь я знаю — это было по-настоящему. И моя беременность… она тоже связана с Сибил. Я уверена. Она что-то сделала тогда, когда коснулась моего живота. Я чувствовала тепло. Я думала, что это мне кажется, но теперь…

Она перевела дыхание и сжала мои ладони в своих.

— Ян, я тоже хочу произнести клятву перед тобой. Прямо сейчас. Здесь.

Я замер. Я не мог говорить, я мог только смотреть на неё — на её глаза, на её губы, которые чуть дрожали, на её руки, которые держали мои так крепко, будто я мог исчезнуть.

— Я, Эвелин, дочь Анны, — начала она, и голос ее звучал ровно несмотря на слезы на щеках. — Я выбираю тебя, Ян. Не потому, что ты спас меня. Не потому, что ты дал мне надежду. А потому, что ты — единственный, ради кого я хочу жить. Не выживать, не притворяться, не бояться — а просто быть собой, рядом с тобой.

Она замолчала. И в тот же миг я почувствовал, как по моим запястьям пробежало тепло. Я опустил взгляд. Бутон на моей руке — тот самый, что замер в ожидании — начал медленно распускаться. Лепесток за лепестком, золотые линии засияли ярче, и я почувствовал, как это тепло перетекает в нее через наши соединенные руки. Увидел, как на ее запястьях появляется рисунок такой же как у меня.

— Эвелин… — выдохнул я, и голос сорвался. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас сделала.

Она улыбнулась робко, но счастливо.

— Я сделала то, что должна была сделать давно. — Она поднесла мою руку к своим губам и поцеловала запястье — туда, где теперь сиял распустившийся бутон. — Теперь мы связаны. Окончательно. Безвозвратно.

Я обнял её — крепко, уткнулся носом в её волосы и выдохнул:

— Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. Мы не просто будем вместе — мы будем счастливы. Я обещаю тебе. И нашей Ладе.

Конец