Эвелин

Мы шли по длинному бетонному коридору, и наши шаги гулко отдавались от стен. Я не хромала, и в целом нога чувствовала себя хорошо. Слева от меня шла мама, справа — Тим. Все в форме надзирателей Спарты. В руках Тим нес стопку планшетов и шлем. Он был напряжен, я видела это по взгляду, по плотно сжатой челюсти.

Мы остановились у двери. За ней — те, кого я должна была переубедить. Не приказать. Не запугать. Убедить.

Я замерла на мгновение, прислушиваясь себе. Сердце билось ровно. Та же собранность, что и в «Черном Беркуте», — только теперь то, что я собиралась сделать было моим выбором. По собственной воле.

Я толкнула дверь.

Зал был огромным — бывшее какое-то служебное помещение, переоборудованный под казарму. Вдоль стен стояли двухъярусные кровати, на полу лежали матрасы. Воздух был спертым и тяжелым.

Воинов было около двух сотен — не все две тысячи помещались здесь. Остальные были в соседних залах. Но эти — самые сомневающиеся, самые потерянные.

Они сидели на кроватях, на матрасах, на полу. Кто-то смотрел вниз, кто-то — на нас. Во взглядах было разное: настороженность, любопытство, недоверие. У некоторых — открытая враждебность.

Я шагнула вперед.

— Меня зовут Эвелин Белевская. —

Голос прозвучал ровно, громко.

Тишина стала плотнее.

— Вы слышали обо мне. Я дочь Михаила Белевского. Я была надзирателем в «Черном Беркуте». Наверняка вы знаете слухи о моей жестокости, о безупречности, о том, что я не знаю жалости.

Я сделала паузу, обводя их взглядом.

— Да, это видимая сторона. Но это не все, что я есть.

Я шагнула еще раз — теперь в центр зала, под десятки пристальных глаз.

— Также как вас меня учили, что я оружие. Что мое тело — инструмент. Что мои чувства — слабость. — Я перевела дыхание. — Мой отец лишил меня возможности иметь детей. Он сказал, что безупречная не должна ни на что отвлекаться.

В зале стало совсем тихо. Я видела, как кто-то из воинов опустил глаза, кто-то сжал кулаки.

— Я не говорю это, чтобы вы жалели меня. Я говорю это, чтобы вы знали: я знаю, что такое, когда у тебя забирают то, что должно быть только твоим. Когда твое тело перестает принадлежать тебе.

Я замолчала на мгновение.

— Но я очнулась. Я поняла: если позволю им забрать мою душу так же, как они забрали тело, — я никогда не буду свободна. Поэтому я спрятала ее глубоко, чтобы выжить. А теперь достала обратно.

Я подошла к молодому парню — почти мальчишке. Он смотрел на меня снизу вверх, настороженно.

— Сколько тебе лет? — спросила я.

— Семнадцать, — ответил он хрипло.

— Ты помнишь, кем был до Спарты?

Он замялся. Потом покачал головой.

— Мне сказали, что меня нашли. Что меня спасли от нелюдей.

Я опустилась перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— А если тебе скажут, что это ложь? Что тебя забрали у родителей, которые были обычными людьми? Что тебя просто украли? Что ты был солдатом, у которого забрали имя и прошлое?

Он не ответил, лишь тяжело сглотнул.

— Что ты выберешь? — спросила я. — Остаться тем, кем тебя сделали? Или попытаться вспомнить, кем ты был?

Анна шагнула вперед.

— Я работала в Спарте медсестрой много лет, — сказала она. — Я видела, как стирают память. Как вводят препараты, которые отключают воспоминания. Как детей превращают в солдат. — Она обвела зал взглядом. — Я не могла остановить это тогда. Но я могу помочь вам сейчас.

Она подошла к женщине, сидевшей на краю кровати.

— Ты помнишь свое имя? — спросила Анна мягко.

Женщина подняла голову.

— Ирина, объект 2037, — ответила она.

— А если я скажу тебе, что у тебя была семья? Что ты жила в городе на берегу реки?

Женщина замерла. Ее руки дрогнули, пальцы вцепились в край матраса.

— Воспоминания остаются в подсознании, — сказала я, подходя ближе. — Они приходят во снах. Я дам тебе планшет с твоими данными. Возможно, это поможет.

Девушка неуверенно взяла планшет, и по мере того как она читала я видела как ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Я выдам несколько планшетов с доступом к архивам Спарты. Там все — ваши личные файлы, отчеты, карты, видео без искажений. Все, что от вас скрывали.

Мама взяла планшеты у Тима и начала раздавать их. Я наблюдала, как они переходят из рук в руки — медленно, с опаской, но неотвратимо.

В этот момент Тим также начал движение. Я видела, как он медленно проходит вдоль рядов, вглядываясь в лица. Он останавливался у некоторых, задерживал взгляд, потом шел дальше. Он искал оборотней. Ян сказал мне: “Оборотней можно почувствовать. Даже если они сами не знают, кто они”.

Тим остановился у одного из воинов — коренастого мужчины лет тридцати, сидевшего в углу с опущенной головой.

Он медленно поднял взгляд. Мужчина молчал. А потом Тим медленно кивнул давая ответ на какой-то молчаливый вопрос. Мужчина встал и отошел в сторону.

Тим пошел дальше. Я видела, как он находит их — одного за другим. Еще шестеро отделились от общей массы.

Я снова обратилась к воинам:

— На этой станции воздух никаким особым образом не фильтруется. Сколько вы здесь находитесь? Неделю, вторую? Вы чувствуете какие-нибудь изменения в себе или видите изменения в других.

Я сделала паузу.

— Нет. И их не будет. Человеческий организм уже давно адаптировался к вирусу. Выход наружу не опасен. Все, что вам внушали в Спарте - это ложь, которая удобна для элиты. Удобна потому что с помощью нее вами легко управлять. В планшетах есть отчеты о состоянии воздуха. Есть видео с зачистками без искаженных данных. Подумайте об этом.

В зале стало тихо.

Я видела, как некоторые воины опустили глаза, как кто-то сжал кулаки. Кто-то — смотрел на меня с недоверием, но я видела: они думают. Они перебирают в голове свои задания, свои выходы за пределы купола.

— Но мы же видели нелюдей! — выкрикнул кто-то из глубины зала.

— Прям уж так и видели? Собственными глазами? Нет. Каждый шлем имеет встроенный модуль дополненной реальности. Система показывает вам то, что нужно. Вы видите серую кожу, когти, искаженные черты. А перед вами — обычный человек.

Я подошла к ближайшему воину и протянула ему шлем.

— Надень.

Он колебался секунду, потом натянул шлем. Я активировала на планшете режим дополненной реальности, который Каир отдельно запрограммировал. Воин вздрогнул — резко, всем телом. Снял шлем медленно, нахмурившись. Огляделся. Передал следующему.

Шлем пошел по рядам. Я молчала, глядя, как он переходит из рук в руки. Как воины обмениваются хмурыми взглядами.

— Вот ваша правда, — сказал я. — Двадцать лет вы убивали людей, потому что вам показывали монстров. Ваши руки в крови — но это не ваша вина. Ваша вина в том, что вы продолжаете верить.

Я сделала паузу.

— Мы скоро начнем атаку, — продолжила я. — У нас есть план как сломать систему Спарты.

Я обвела их взглядом.

— Мы не просим вас воевать за нас. Мы просим вас выбрать себя. Сделать шаг.

Я хочу, чтобы вы присоединились к нам. Не как солдаты, не как оружие. Как люди. Как те, кто решил, жить настоящей жизнью.

Тишина стала другой. Она была по-прежнему угнетающей, но уже не враждебной.

— Я жду ответа до завтра. От каждого. Те, кто не согласится, останутся здесь. Их никто не тронет.

Я постояла ожидая вопросов, но их не последовала. Я знала, нужно время, чтобы принять новую реальность.

— Идем, — негромко произнесла я.

Мы вышли из зала. Когда дверь за нами закрылась я остановилась и прислонилась к стене переводя дух.

Мама подошла ко мне и молча обняла. Я уткнулась носом в ее плечо.

— Ты справилась, — тихо сказала она.

— Я не знала, что будет, — ответила я. — Я просто говорила правду. Это все, что я могла дать им.

— Правда — это лучшее, что ты могла им дать, — сказала Анна.

Сзади подошел Тим, он вел за собой тех семерых, которых отобрал.

— Я отведу их к Яну, он поможет им с первым оборотом. А затем я готов идти с вами в следующую группу.

Я кивнула.