Эвелин

Каир переступил порог столовой. Яркий свет ударил в глаза после полумрака коридора, и я на мгновение зажмурилась, а когда открыла их, мой мир остановился. У дальней стены, на толстом шерстяном пледе лежали они - те, кого я спасла. Сначала я увидела гиену. Образец 22-Б. Она сидела, выпрямив передние лапы, и смотрела в мою сторону — уже не мутными, а ясными, внимательными желтыми глазами. Шерсть на ее боках отросла и блестела здоровым коричневым отливом. А главное — те самые веточки, что когда-то торчали из ее спины колючими обрубками, теперь превратились в настоящие живые побеги. Рядом с гиеной, привалившись к ее боку, возился птенец — образец 22-Г. Он стоял на трех парах лап и деловито чистил клювом свои крылья. Те самые крылья, которые я помнила примотанными к телу бинтами, теперь были свободны и расправлены во всю длину. Перья на них переливались синевато-зеленым блеском. Он заметил меня, замер на мгновение, склонил голову набок — и вдруг издал короткий, звонкий писк, будто здороваясь. Я не смогла сдержать улыбку.

А чуть поодаль, на самом краю пледа, сидела кошка.

Та самая, персикового цвета, с отростками на груди, похожими на лапки насекомого и поломанными крылышками бабочки. Сейчас они были целы — тонкие, полупрозрачные, с золотистым рисунком, слегка подрагивали, когда она поворачивала голову. Она сидела, поджав передние лапы, и смотрела на меня — настороженно, изучающе.

— Они все живы, — тихо произнесла я.

Каир улыбнулся:

— Не только эти, но и тех, кого ты приносила до этого. Ты еще Стешу не видела. Поверь, ты будешь очень удивлена.

Он говорил, а я не слышала его. Не могла. Смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то таяло. Та самая броня, которую я наращивала годами, вдруг стала тяжелой и ненужной. Нет, она не рассыпалась в прах, просто ослабла, будто я забыла ее затянуть.

Гиена медленно поднялась. Сделала шаг ко мне. Еще один. Я видела, как на ее морде дрогнули ноздри — она принюхивалась. Я не двигалась. Боялась спугнуть. Каир медленно присел со мной на руках. Я протянула ладонь. Гиена подошла вплотную и ткнулась влажным носом. Теплое, живое прикосновение. Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

— Я помню тебя, — прошептала я. — Ты лежала на боку и почти не дышала. Я думала, что не успею.

Гиена осторожно лизнула мои пальцы.

И тогда меня накрыло.

Я вдруг увидела себя в ней. В этом искалеченном, сломанном существе, которое я вытащила из клетки. Я ведь тоже была такой. Меня переделывали, превращали во что-то “безупречное”, но внутри оставалась та же рана — глубокая, кровоточащая, невидимая для чужих глаз. А они — эти звери — они тоже были бракованными в глазах отца. Неудачными экспериментами. Мусором, который следовало сжечь. Но они выжили. Несмотря ни на что.

Каир поднялся.

— Они не просто выжили, — сказала я, продолжая свои мысли, и голос мой дрогнул. — Они живут. По-настоящему.

Я подняла взгляд на Каира.

— Если они смогли, — прошептала я, почти беззвучно, — значит, и я смогу. Да?

— Конечно. — Его голос был тихим, но в нем не было сомнений. Простая констатация факта, которую он произносил так, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся — о том, что солнце встает по утрам, что вода мокрая, что я обязательно справлюсь.

— Спасибо, — выдохнула я.

Слово вырвалось само, тихое, хриплое, почти неразборчивое. И прежде чем я успела подумать, что делаю, я уткнулась лицом в грудь Каира. По моим щекам текли слезы. Да, что же это такое со мной происходит?

Ян

Я остановился на пороге, когда увидел ее. Эвелин сидела на руках у Каира, уткнувшись носом в его грудь, ее пальцы вцепились в его куртку.

Я замер.

Внутри меня, там, где жил зверь, поднялось что-то темное и горячее. Оно поднималось из самой глубины, сжимало горло, заставляло когти вырываться. Я чувствовал, как они удлиняются, как кончики пальцев начинают покалывать от напряжения. Я сжал кулаки, вонзил когти в ладони — боль отрезвила, но ревность не отступила.

Она плачет. На его груди. Не на моей.

Я шагнул вперед. Неосознанно. Ноги сами понесли меня ближе, и я остановился в двух шагах от них. Моя тень упала на Эвелин. Каир посмотрел на меня. Его взгляд встретился с моим — спокойный, без вызова. Это бесило еще больше.

Я глубоко вдохнул и понял одну простую вещь, которая ускользнула от меня при первой нашей встрече. Каир — оборотень.

И тогда я шагнул в его сознание.

Мой зверь ворвался туда без стука, без разрешения — одним мощным, яростным рывком. Я не хотел разговора. Я хотел только одного — чтобы он понял, что я чувствую. Чтобы он увидел ту глухую, животную ярость, которая разрывала меня изнутри. Я рычал в его сознании — низко, предупреждающе. Так рычат звери, когда защищают свою территорию. Так рычат, когда готовы убить.

И в этот момент я почувствовал его.

Он лежал глубоко внутри Каира — спокойный, древний, безмерно сильный. Он не рычал в ответ. Он просто приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, и я почувствовал, как по моему позвоночнику пробежал холод. Это была не угроза. Это была констатация факта: я сильнее. Я старше. Я не трону тебя, если ты не тронешь ее.

Я отшатнулся. Мысленно. Отступил, давая ему пространство, чувствуя, как зверь внутри меня сжимается, признавая превосходство. Не страх. Уважение.

“Не ревнуй. — произнес он мысленно. — Ей сейчас нужно это.” — Голос его зверя был ровным, без тени насмешки.

Я хотел ответить, сказать что-то грубое, резкое — защититься. Но в этот момент Эвелин подняла голову.

Она повернулась ко мне. Ее лицо было мокрым от слез. Глаза красными, припухшими. Но в них я увидел то, что заставило меня забыть о ревности. Она смотрела на меня не с испугом, не с осуждением, не с требованием отойти. Она смотрела так, будто я был тем, кого она хотела увидеть. Будто мое присутствие имело значение. Будто я был нужен.

И зверь внутри меня затих.

Я выдохнул — медленно, с трудом, чувствуя, как напряжение покидает плечи.

“Я вижу, — ответил мысленно, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидал. — Я подожду.”

Каир растянул губы в улыбке. Он осторожно опустил ее на стул. Сел рядом. Эвелин снова посмотрела на зверей на пледе. Ее взгляд задержался на кошке.

Та сидела на краю пледа, поджав передние лапы, и смотрела на Эвелин с настороженностью и любопытством одновременно. Я сел на соседний стул с другой стороны.

Кошка медленно поднялась. Сделала шаг. Второй. И, не дойдя до края пледа, остановилась. Секунду она смотрела на Эвелин, а затем, резво преодолев расстояние до нас, легко запрыгнула к ней на колени.

Я видел, как Эвелин замерла на мгновение. Как ее рука медленно, почти несмело, опустилась на спину кошки. Как пальцы начали гладить ее шерсть — неловко, неуверенно, но с такой нежностью, что у меня сжалось сердце.

— Интересно, — произнес Каир, и в голосе его слышалось неподдельное удивление. — Она никогда никому не давала гладить себя. Никому, кроме тебя. — А затем он поднял глаза на меня и улыбнулся. — Не ревнуй.

Я замер. Эвелин подняла голову, перевела недоумевающий взгляд с Каира на меня, потом обратно.

— Кого? — спросила она, и в голосе звучало искреннее замешательство. — Кто кого ревнует?

Я почувствовал, как уши начали гореть. Проклятый Каир со своей проницательностью.

— Никого, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто смотрю.

— На что? — она все еще хмурилась, и ее пальцы на мгновение замерли на шерсти кошки.

Каир усмехнулся, отвернулся к столу. Он явно намерен был наблюдать за моим ответом.

Я выдохнул. Если уж меня раскусили, то, может, и не стоит прятаться.

— На то, — сказал я, и голос стал тише, — как ты гладишь ее так, будто она — самое ценное, что есть в этой комнате. А она даже не мурлычит!

Эвелин моргнула. Перевела взгляд на кошку, потом снова на меня, и я увидел, как она начала понимать.

— Ты правда ревнуешь? — переспросила она, и в голосе проскальзнула что-то похожее на удивленную усмешку. — К кошке?

— Ко всем, если уж говорить откровенно.

Каир откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на меня с таким выражением, будто он ведущий документального фильма о дикой природе:

— Итак, мы наблюдаем редкий экземпляр — Ян. Он только что признался в ревности к домашнему животному. Это поведение характерно для оборотней в период ухаживания. Пожалуйста, обратите внимание на его уши — они покраснели. Признак смущения, смешанного с гордостью.

— Каир, — рыкнул я.

— Сейчас он будет отрицать, — продолжил Каир тем же тоном. — Заметьте, как он пытается сохранить достоинство, хотя кошка уже заняла стратегическую позицию на коленях его пары. Сложная тактическая ситуация.

Эвелин переводит взгляд с Каира на меня. Ее глаза смеются.

— Он прав, — сказала она. — Ты действительно краснеешь.

— Я не краснею, — произнес я, чувствуя, как уши горят.

— Ян, я тебя вижу, — улыбнулся Каир. — Ты не просто ревнуешь. Ты — классический пример территориального поведения. Ты готов драться с кошкой. С кошкой, Ян!

— Я не буду драться с кошкой, — сквозь зубы произнес я. — Я просто хочу, чтобы меня тоже иногда гладили.

Эвелин замила. Каир — тоже. На мгновение повисла тишина.

А потом она медленно перевела руку с кошки на мою голову и провела по волосам — неуверенно, но с такой осторожной нежностью, что я почти забыл, как дышать.

Каир, глядя на нас, снова принял позу комментатора:

— Произошло невероятное. Субъект Эвелин совершила первый добровольный тактильный контакт с объектом Ян. Научный прорыв. Я запишу это в дневник наблюдений.

Эвелин засмеялась — звонко, свободно, как я не слышал от нее никогда.

И я понял: я готов делать все, что угодно, лишь бы она смеялась так. Хоть с кошкой конкурировать. И даже если придется терпеть этого вечно комментирующего Каира.