Эвелин

Закончив с едой, я по просьбе Яна высвободила левую руку из рукава кофты. Я делала это осторожно, чтобы не потревожить раны, но боль все равно отдавалась в руке.

— Эвелин, я видел, что перед побегом из лаборатории ты что-то себе вколола. Это были лечебными наноботы? — задал Ян вопрос накладывая мазь. — Почему они не сработали? Почему ты до сих пор так плоха?

Я отвела взгляд.

— Потому что в лаборатории была всего одна ампула с ними, — ответила я тихо. — И я вколола ее в тебя.

Тишина. Ян поднял взгляд на меня и замер — просто смотрел.

— Что? — наконец выдохнул он.

— Ты был главной целью побега, Ян. Не я. Ты. Я могла умереть в туннеле — и это было бы неплохим исходом. Но ты должен был выжить. Ты нужен своим людям. Ты нужен… этому миру.

— А ты? — его голос звучал тихо, вкрадчиво.

— А я пешка в игре отца, и я так больше не могу.

Ян снова перевел взгляд на руку и продолжил обрабатывать раны, но я видела по тому как резко двигаются его руки при перевязке, по плотно сжатым губам — он едва сдерживает эмоции.

— Эвелин, — произнес он спустя несколько минут, глубоко вздохнув, — я вижу, слова, что ты мне нужна не меняют твоего отношения ко мне. — Ян аккуратно заправил бинт. — Значит буду доказывать поступками. Теперь другой вопрос.

Он помог мне надеть рукав и сел рядом.

— Скажи, почему ты тогда, в детстве, чувствовала вину? Когда приехал твой отец. Я помню твой взгляд. Ты смотрела на меня с таким чувством, будто предала. Но ты говорила, что не звала их. Теперь я тебе верю. Но тогда я чувствовал твою вину. Она была настоящей.

Я опустила глаза.

— Потому что я знала, — прошептала я, — что во мне метка. С восьми лет. Я не учла, что Михаил может нас отследить по ней. Я привыкла к ней, перестала о ней думать. А она все это время передавала сигнал и данные. Я должна была помнить о ней, предугадать действия отца, но я забыла. Это моя вина

Я подняла взгляд, хотела увидеть в глазах Яна понимание, а увидела осуждение.

— Да. Я винила себя за то, что носила в себе ошейник, который привел его к нам. За то, что, даже не желая предавать, стала инструментом предательства.

Ян молчал. Смотрел на меня — долго, тяжело.

— Ты была ребенком, Эвелин. — наконец произнес он, и его голосе слышалась злость. — Ты не выбирала эту метку.

— Но я могла помнить о ней, могла предупредить тебя. Моя проклятая память подвела меня. Почему, почему я не помнила об этом. — на глаза навернулись слезы бессилия. — Или я должна была раньше попробовать ее как то вытащить.

— Не говори глупостей, Эвелин. Ты и без меня понимаешь, что тогда это было невозможно, — он взял мою здоровую руку в свою и легонько сжал. — Прекрати. Прекрати винить себя за то, что ты не делала. Ты — не виновата. Слышишь меня?

Я не ответила. Не могла в голове звенела одна лишь фраза: "Ты была ребёнком". И я вдруг поняла, что никто никогда не называл меня ребёнком. Разве, что мама в короткий летний период ухаживала за мной, относилась как к ребенку. И вот теперь Ян. Для отца я была "образцом", для инструкторов — "курсантом", для надзирателей — "солдатом". Я никогда не была просто девочкой, которая имеет право ошибаться. И сейчас, когда Ян говорит это, я не могу оставновить подступившие на глаза слезы. Но я не могу позволить себе плакать. Если я начну, я не остановлюсь. А я не хочу, чтобы он видел меня слабой. Хотя, кажется, он уже видел всё.

— А когда ты сняла метку? Как давно? — раздался следующий неожиданный вопрос.

Я снова отвела взгляд.

— Два года назад. Каир нашёл людей, которые смогли её извлечь. Без последствий. После этого я носила её с собой, он помогал подменять данные.

— Два года, — повторил он медленно, и в голосе его проступило что-то новое — не злость, не укор, а скорее горькое удивление. — Два года ты была свободна от неё. Почему же ты не сбежала? У тебя был шанс.

Я сжала пальцы здоровой руки. Вопрос ударил в самое больное место — в тот глухой, запертый угол души, где я годами прятала ответ.

“Почему я не сбежала?”

Я подняла на него глаза и сказала то, что никогда никому не говорила:

— Потому что я не знала, куда. И зачем. Я стала функцией. Инструментом. Безупречным солдатом, у которого нет прошлого и нет будущего. Я могла покинуть “Чёрный Беркут” — но куда бы я пошла? — я посмотрела на него, и голос мой дрогнул. — Единственный человек который мог принять меня — это мама. Но, я даже не знаю жива она или нет. Да, и она такая же невольница как и я.

Я замолчала на секунду, а сама думала: “Я бы очень хотела узнать, что произошло с мамой. Иногда, по ночам, я представляла, что она всё ещё сидит у озера и рисует лес. И что однажды я приду к ней, и она обнимет меня, и всё будет как раньше. Но это были просто мечты. Я боялась даже думать о том, чтобы искать её — вдруг отец узнает и накажет её вместо меня.”

— А ещё, — добавила я тише, — я боялась свободы. Я не знала, что с ней делать. Всю жизнь меня учили подчиняться. Выполнять приказы. Быть нужной. А быть свободной… это значит быть ненужной. Никому. И я не знаю, как с этим жить. — Я выдохнула. — Да, и в “Черном Беркуте” у меня все же была причина остаться. Я спасала животных. Тех, кого отец называл “неудачными образцами”. Их должны были утилизировать. Кремировать. А я… я вытаскивала их. Ночью. Передавала Каиру, а он отвозил их в сектор 3 — к людям, которые лечили и ухаживали за ними. Поэтому я осталась.

Я опустила голову, скрывая слёзы.

— И только когда я увидела тебя в Спарте-1, я поняла, ради чего стоит быть свободной. Ради тебя. Ради того, чтобы ты жил. Даже если я погибну.

Ян молчал. Долго. Потом глубоко вздохнул. Я посмотрела на него, в его глазах снова зажглась та тёплая решимость, которую я начала узнавать.

— Нам обоим нужен отдых. Я переложу тебя на пол пещеры и обернусь барсом, так тебе будет теплее, а мне удобнее.

Он аккуратно опустил меня, укрыл тулупом, а затем я наблюдала, как тело Яна заволокло золотистым сиянием и спустя мгновение передо мной возник белоснежный, огромный барс.

Он улегся рядом — осторожно, чтобы не задеть мои раны. Тяжелое, кошачье тело прижалось к боку, и я почувствовала, как от него исходит живое тепло.

Я потянулась и коснулась его спины. Я гладила его снова и снова, а затем он заурчал: глубоко, раскатисто.

— Знаешь, — произнесла я задумчиво. — Мне всегда в детстве хотелось завести кота.

Барс приоткрыл один глаз — янтарный, ленивый, но внимательный — и снова закрыл. Мне показалось, что в его взгляде промелькнула одобрение.

— Но это была несбыточная мечта.

Я продолжала гладить его. Снова и снова.

Костер догорал. Тени плясали по стенам. Медленно я погрузилась в сон, в этот раз без кошмаров.