Она заворочалась, застонала. Я успоикавал. Лежал то ли дремал то ли нет, сам не понимал.

Серое утро пробилось сквозь снежную пелену — бледное, болезненное, без надежды на солнце. Я уже не спал.

Я поднялся, обернулся, размял затекшие ноги. Подошел к Эвелин, проверил пульс — слабый, но ровный. Жар не спадал.

— Ян... — прошептала она.

— Я здесь.

— Как же я люблю тебя, — выдохнула вдруг. — Я надеюсь, ты остался жив.

Из ее глаз потекли слезы — тихие, беззвучные, такие беспомощные, а затем распахнула их и посмотрела куда-то поверх моей головы.

— Мама... Да, я как и обещала, призналась Яну в своих чувствах... Я иду к тебе...

— Нет! — вырвалось у меня. — Нет, Эвелин, ты никуда не идешь!

Я схватил ее за руку.

— Ты не покинешь меня! Ты будешь со мной! Потому что... потому что ты самое важное, что есть в моей проклятой жизни!

Она не ответила.

Я поднялся. Подтянул сани, смахнул с них снег, прилипший за ночь. Сгреб Эвелин вместе с матрасом, уложил на полозья, привязал веревкой — покрепче, чтобы не съехала на подъеме.

— Ты будешь жить, — прорычал я, оборачиваясь.

Зверь рванулся наружу — лапы, шерсть, когти. Я впрягся в лямки и потянул.

Гора вздымалась передо мной черной стеной, уходящей в низкие, тяжелые облака. Снег скрипел под лапами, ветер бил в лицо, но я уже не чувствовал холода. Не чувствовал усталости. Не чувствовал ничего, кроме одной-единственной, всепоглощающей мысли:

"Успеть".

***

К полудню снегопад усилился. Видимость упала до нескольких метров. Я почти не видел, куда ступаю — только снег и темные силуэты гор.

Эвелин молчала. Это пугало.

"Слишком тихо", — рыкнул зверь.

"Знаю".

Я прибавил шаг. Сани подпрыгивали на камнях, скрытых под снегом. Несколько раз я оступался, проваливался в сугробы по грудь, выбирался, отряхивался и шел дальше.

К вечеру, когда силы уже были на исходе, а лапы подкашивались от усталости, я увидел ее.

Пещеру.

Черный провал в скале, защищенный от ветра навесом из камня. Я втащил сани внутрь, отряхнулся — уже человеком, оделся — и сразу принялся за дело.

Огонь. Быстро собрал вокруг пещеры веток, поленьев, все что могло гореть.

Достал зажигалку, высыпал на пол горсть относительно сухих веток, высек огонь. Спустя несколько минут пламя разгорелось и я аккуратно подкинул небольшое полено. Подбросил еще веток, раздул огонь, пока он не превратился в устойчивый костер.

Флягу с отваром поставил у огня — пусть греется.

Подтянув сани ближе, я развязал Эвелин и осторожно, стараясь не причинять лишней боли, оголил одну ногу. Разбинтовал.

Раны были воспалены — края покраснели, припухли, но гноя я не увидел. Значит, мазь работала.

Аккуратно, как учила Сибил, смазал все поврежденные места. Снова забинтовал.

Когда я справился с ногой и поднял глаза, то увидел что Эвелин открыла глаза. Она смотрела в потолок пещеры. Моргнул раз, другой, явно пытаясь понять, где находится и как сюда попала.

— Где мы? — спросила она. Голос звучал тихо, неуверенно.

Я выдохнул — впервые за много часов.

— В пещере, — ответил я, убирая с ее лба слипшиеся волосы. — На полпути к станции. Завтра будем на месте. Как ты?

Она пожала плечами.

— Снова все плывет, но вроде жива.

Посмотрела на вход пещеры. Там по-прежнему завывал ветер и валил снег. Она перевела взгляд на меня. Нахмурилась.

— Как же ты... весь день тащил сани? В такой снегопад?

— Я — оборотень, — усмехнулся я. — Для меня это не проблема.

Она не поверила. Я видел это по ее глазам, в которых плескалась такая огромная, такая неподъемная благодарность, что мне стало не по себе.

— Спасибо, — прошептала она. — Ян... спасибо.

Я взял ее руку в свою и сжал, потянулся и взял флягу с отваром. Он как раз согрелся.

— Пей…— я приподнял ее голову, поднес к губам флягу. — Станет легче.

Несколько мелких глотков, но вдруг остановилась.

— Нужно выпить до конца.

— Хорошо.

Она послушно допила отвар.

Снова потянувшись за мешочком, я достал от туда вяленое мясо, сыр и хлеб. Отломив кусок от буханки сделал бутерброд и поднес его к губам Эвелин.

— Ешь, тебе нужны силы.

Эвелин

Костер потрескивал, разгоняя тени по стенам пещеры. Я полулежала, прислонившись к изголовью саней, и смотрела, как Ян возится с мешком — достает хлеб, вяленое мясо, сыр.

— Эв, ну съешь кусочек, — его голос звучал ласково и нежно. Он протянул мне бутерброд, замер, ожидая.

Я посмотрела в его глаза. Те самые — зеленые, с теплым янтарным отливом у зрачка. Он смотрел на меня как тогда, в детстве: с трепетом и ожиданием. От этого становилось и тепло, и больно одновременно.

— Почему? — спросила я, не беря бутерброд. — Почему ты меня спасаешь и ухаживаешь? Ведь ты меня ненавидишь и не доверяешь.

Я наконец откусила от бутерброда. Хлеб оказался пресным, мясо жестковатым — Сибил не баловала себя разносолами, — но я жевала. Ждала ответа.

— Я не ненавижу тебя, Эвелин, — сказал он тихо. — Я тебя люблю. Всегда любил. С первой секунды нашего знакомства, как ты свалилась мне в руки.

Я замерла.

— Не надо, — сказала тихо. — Не надо притворяться.

— Что?

— Ты не любишь меня. Ты просто чувствуешь вину, — я холодно посмотрела на него. — Я спасла тебя — и теперь ты считаешь себя должным. Ты тащишь меня, потому что не можешь бросить раненого. Но это не любовь, Ян. Это обязанность. Ты говоришь “люблю”, потому что жалеешь меня. Потому что должен. А ты не должен мне ничего.

Разъедающая обида разлилась в груди, я опустила голову не в состоянии сдержать эмоций. Почему-то рядом с Яном они не желали слушаться и выползали наружу. При следующих словах мой голос все же дрогнул:

— Я знаю, что я такое. Для отца я безупречная, для тебя я бесполезная, бракованная. Та, что предала. Ты можешь не врать мне. Я привыкла к правде.

В пещере стало тихо. Только костер потрескивал разгораясь.

— Я не вру, — сказал он тихо. — Я не жалею тебя. И ты не предатель. Ты просто выживала как могла, теперь я это вижу. Я ненавижу себя за то, что не увидел правды раньше. За то, что заставил тебя страдать ещё сильнее.

Я молчала чувствуя как по щекам потекли слезы, я никак не могла сдержаться.

От обиды на свои эмоции, на Яна за то, что он так легко говорит о любви, я выпалила:

— Ты самодовольный, себялюбивый… кошак.

Последнее слово вырвалось само собой — я и не думала его говорить, но оно оказалось таким точным, таким правильным, что я не пожалела.

Ян поморщился — но не обиженно, скорее с кривой усмешкой.

— Признаю, — я кошак, эгоист и вообще ужасный оборотень. Но... — он выдержал паузу, — но твой.

Я поджала губы, но в груди разлилось тепло: неконтролируемое, совершенно неуместное тепло.

— Замолчи и дай мне поесть.

— Как скажешь.

И вот не капельки смущения у этого кота.

Закончив с трапезой, я наблюдала, как Ян быстро поглотил свой бутерброд. Смотрела на его руки — сильные, в мелких царапинах, с длинными пальцами.

— Ты знаешь, — начал он, — если бы я действительно верил твоему отцу, тебя бы здесь не было.

Я замерла.

— Что?

— Я знал, что ты будешь находиться в тот момент в Спарте-1, надзирателем, — продолжил он, глядя в огонь, а не на меня. — Да, я узнал об этом буквально перед выходом, но именно тогда понял, что это правильный момент захвата. Если быть честным с собой, мое решение проникнуть туда укрепилось, тогда, но лишь потому что я хотел увидеть тебя. Неосознанно я давал нам шанс.

— И что, это должно меня утешить? — спросила я с горечью.

— Нет. — В его глазах вспыхнуло что-то жесткое, почти хищное. — Я просто хочу, чтобы ты доверилась мне.

Я внимательно смотрела на него, пытаясь заглянуть в глубины его двуликой души.

— А если в какой-то момент все пойдет не так. Все будет выглядеть, что я предатель…— я не договорила.

— Тогда кусай сильнее, — он подставил ладонь, а затем прищурился, действительно напоминая кота. — А лучше поцелуй.

— Ну ты и наглый, — вырвалось у меня со вздохом.

— Наглость — второе счастье, — в голосе Яна звучала гордость.

А затем внезапно он стал серьезным. Чуть склонившись ко мне, тихо произнес:

— Я не прошу прощения, Эв. Я прошу шанса. Всего одного.

Его дыхание обожгло мою кожу, а пальцы осторожно коснулись моей ладони.

— А если я скажу нет? — прошептала я, чувствуя, как сердце замирает.

— Тогда я буду ждать. — Его губы дрогнули в улыбке. — У нас, кошаков, терпения хоть отбавляй.