Ян

Я замер.

Её слова повисли в воздухе — холодные, ровные. Она сказала это так спокойно, будто предлагала выбросить сломанную вещь. Будто говорила не о себе.

— Оставить тебя? — переспросил я, и голос мой прозвучал глухо.

Эвелин не отвела взгляда. Она смотрела на меня с той же пустотой, что и в лаборатории “Черного Беркута” — но теперь я видел: это не холод. Это маска. Маска, которую она носила так долго, что та приросла к лицу.

— Ты ранена, — сказал я, делая шаг к ней. — Ты не можешь идти. Я понесу тебя.

— Ян, — она покачала головой, и в этом жесте было столько обречённости, что я почувствовал, как внутри поднимается глухая, тягучая злость. — Я вешу. Сани увязнут в снегу. Ты устанешь. Тебя поймают. Из-за меня.

— Из-за тебя? — переспросил я, и голос мой стал тише. Опаснее.

Я подошёл к ней. Опустился на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Взял её за руку. Она перевела взгляд на наши руки.

— Ты прикрывала меня в тоннеле, — сказал я, и каждое слово давалось с трудом. — Ты приняла на себя пули. Ты вытащила меня из «Черного Беркута». И теперь ты говоришь мне «оставь»?

Я сжал её пальцы крепче.

— Эвелин, посмотри на меня.

Она не подняла глаз, всё так же смотрела на наши руки. Я не стал настаивать, видя, как ей тяжело.

— Я не оставлю тебя, — мой голос звучал спокойно. — Никогда. Даже если мне придётся тащить тебя через всю страну. Даже если за нами будет вся армия Спарты. Я не оставлю тебя.

Она молчала. Только губы её дрогнули.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я... я сломана. Ты можешь найти кого-то целого. Кто сможет родить тебе детей. Кто не будет...

— Замолчи, — оборвал я, и в голосе моём прозвучал рык — звериный, низкий. Я не сдержался.

Она замолчала. Удивлённо, испуганно.

— Ты не сломана, — сказал я, заглядывая в её глаза. — Ты — самая целая из всех, кого я знаю. Ты выжила в аду. Ты сохранила сердце, когда тебя учили быть бездушной. И ты говоришь мне, что ты сломана?

Я отпустил её руки и медленно, очень медленно, коснулся пальцами её лица. Провёл по щеке — скулы, смахнул слезу, которая всё-таки скатилась.

— У меня есть одна пара, — сказал я тихо. — Я буду с тобой. В горе и в радости. В болезни и в здравии. Я не знаю, где я это слышал — может, в старых фильмах, — но это правда. Я выбираю тебя. Не твоё тело. Не твои возможности. Твою душу. Клянусь тебе в этом.

Клятва сама собой сорвалась с губ — и я почувствовал, как по рукам пробежало тепло. Чувство, будто кто-то провёл по коже ладонями, нагретыми у костра. Я опустил взгляд — и замер.

От запястий до самых пальцев по коже побежали золотые линии. Они переплетались, изгибались, расцветали — листья, стебли, нежные бутоны розовых цветов, — и всё это горело изнутри мягким, живым светом. Рисунок двигался, дышал, прежде чем начать темнеть. Золото угасало, превращаясь в глубокий, почти чёрный узор. Только розовые бутоны цветов не изменили своего цвета. Мне казалось, что они должны были раскрыться, но они остались бутонами.

Я поднял глаза. Эвелин смотрела на мои руки. Её лицо — бледное, осунувшееся — выражало изумление. Но вопросов она так и не задала.

Я вопросительно перевёл взгляд на Сибил — почему-то мне казалось, что она сможет ответить на мой невысказанный вопрос. Она сидела за столом и медленно пила чай.

— Почему бы и нет, — произнесла ведьма, не спеша ставя кружку на стол. — Клятва может быть и односторонней. Луноликая её приняла, результат у тебя на руках. Произнесёт ли Эвелин свою клятву — это её дело. Может быть, и нет.

Я кивнул, посмотрел на Эвелин. Она молчала, хотя я видел, что вопросы у неё были. Её отстранённость меня пугала, но давить я не хотел. Придёт время — она спросит, а я расскажу.

Я снова перевёл взгляд на ведьму.

— Сибил, может быть, у тебя есть одежда для Эвелин? Её костюм испорчен, да и не натянуть мне его на раны.

Старуха кивнула, всё так же медленно отпивая чай из кружки, махнула рукой в сторону старого платяного шкафа.

— Там есть шерстяные юбки и кофты, — сказала она. — Выбери, что понравится. Кофту лучше бери на пуговицах — так проще будет застегнуть, чтобы не тревожить раны.

Я подошёл к шкафу. Дверца скрипнула, открываясь. Внутри, на деревянных плечиках, висели платья, кофты, юбки. Всё казалось разным — фасоны, вязка, плотность ткани, — но объединяло их одно — серый цвет.

Я выбрал первую попавшуюся юбку — длинную, до щиколоток — и кофту на пуговицах. Серую, но с тонким узором, почти невидимым в тусклом свете.

— Шерстяные носки не забудь. Там внизу.

Они лежали на дне шкафа — толстые и тёплые, неизменно серые.

— Старуха, а ты что себе и носки под цвет платьев выбираешь? — не удержался я от шутки.

Старуха усмехнулась, в глазах заплясали озорные огоньки.

— Главное — это не цвет, а уметь приспосабливаться. К тому же серый — это практично. Грязь не видно. И кровь тоже.

И не поспоришь. Я вернулся к Эвелин, опустился перед ней на колени.

— Придётся потерпеть, — сказал я, помогая ей сесть.

— ...Сама... — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то упрямое. — Правая у меня цела. Могу справиться.

— Хорошо, — тихо ответил я, отворачиваясь и подавая ей одежду. — Если нужно будет помочь — позови.

Она кивнула. Я отошёл к печи, давая ей немного пространства, и уставился на огонь, прислушиваясь к шороху ткани, к её тихим, сдавленным вздохам — больно, но терпит.

Сибил тем временем начала собирать в узел еду: хлеб и мясо. Я понял, что для нас.

— Спасибо, — тихо произнёс я.

— Я термос с настоем заверну. Если поднимется температура — напоишь её. И мазь положу. По возможности смажь ей раны. Ей будет полегче. Ещё положу фонарь и зажигалку. Пригодится.

Я кивнул Сибил, принимая её заботу, перевёл взгляд на Эвелин. Она справилась с носками и юбкой — длинная серая шерсть закрывала ноги почти до щиколоток, скрывая шины и бинты. Но с кофтой вышло сложнее. Правую руку она вдела, а дальше, по всей видимости, никак. Она задумчиво смотрела на рукав левой руки, явно анализируя, как быть дальше.

Я подошёл к ней. Опустился на матрас рядом.

— Я помогу, — сказал я и взял левый рукав. Аккуратно, стараясь не задеть раны, я натянул его на её руку, придерживая за запястье.

— А ещё я не понимаю, как застегнуть вот это, — она кивнула на пуговицы. — В Спарте никогда таких не видела. Там всё на магнитных замках.

Я легко усмехнулся.

— Конечно, куда ж вам до обыкновенных пуговиц, — сказал я, беря верхнюю пуговицу в пальцы и продевая в петлю. — А мой отец… он много таких из дерева вырезал. Для матери. Всё детство проходил в кофтах на пуговицах. — В моём голосе прозвучала тихая грусть. Я не планировал говорить об отце, но слова вырвались сами.

— Прости, — прошептала она.

Я поднял на неё взгляд. Покачал головой.

— Это не твоя вина.

Я опустил глаза и сосредоточился на пуговицах. Мои пальцы двигались медленно, осторожно, почти не касаясь её груди. Я чувствовал её дыхание — ровное, тёплое — и видел, как розовеют её щёки. Смущение. Она старалась не смотреть, но всё равно смотрела. На мои руки.

Я улыбнулся от мысли, что не оставляю её равнодушной.

Четвёртая пуговица. Пятая. Последняя.

— Готово.

— Спасибо.

Я встал. Взял узел, который собрала Сибил, повесил через плечо.

— Держись, — произнёс я, поднимая её на руки и пересаживая временно на кровать ведьмы. — Посиди тут, я всё подготовлю.

Я вышел во двор. Сани стояли у крыльца. Я положил на них матрас, подушку и тулуп, чтобы сразу укрыть Эвелин. Вернулся в дом.

Я вошёл в избу и замер на пороге. Эвелин сидела на кровати Сибил, ссутулившись, опустив голову, руки были сжаты в замок на коленях.

Она выглядела такой маленькой в этой огромной серой кофте, такой потерянной, что у меня кольнуло в груди.

Я остановился на пороге, опёрся плечом о дверной косяк и, сложив руки на груди, громко ухмыльнулся, чтобы она услышала.

Она подняла голову, нахмурилась, вопросительно посмотрела на меня.

— Ты в этом одеянии похожа на воробушка.

Она моргнула. Я видел, как её плечи чуть напряглись.

— Я не... — начала она, но я перебил, шагнув ближе.

— Воробушек, — повторил я с улыбкой. — Который попал под дождь, потом под снег, а теперь сидит в чужом гнезде и пытается понять, как ему дальше быть. И знаешь, что я думаю?

Она молчала, но в глазах появилось что-то похожее на любопытство.

— Что это самый красивый воробышек, которого я видел в своей жизни, — сказал я, и улыбка моя стала мягче. — И что он обязательно выживет. Потому что воробьи — они такие. Маленькие, но упрямые.

Она смотрела на меня. Долго. Потом я увидел, как уголки её губ начали подрагивать.

— Эвелин, улыбаться никто не запрещал. При мне уж точно. — Я подошёл и подхватил её. — Ну что, пташка, отправляемся. — Я посмотрел ей в лицо, на её губах заиграла улыбка. Робкая, но искренняя.