Эвелин

Барс замер на пороге, глядя на меня. В его взгляде не было угрозы. Только… настороженность? Или беспокойство? Я не могла разобрать.

— Ну что же, — произнесла Сибил, укоризненно качая головой. — Ян, ты же её пугаешь. Положи дичь и вон из дома. Возвращайся в подобающем виде.

Ян?

Я вновь посмотрела на барса, пытаясь соединить несоединимое. Оборотни — они же волки. Так говорил отец. Так писали в отчетах. Они не могут быть… такими. Хотя, к чему я это всё? Ведь я просто брежу.

Барс, не сводя с меня пристального взгляда, аккуратно положил тушки на пол. Потом развернулся, толкнул дверь мордой и вышел.

— Давай-ка, я помогу, — Сибил подошла и приподняла меня подложила под голову и спину подушку. Левое предплечье опалило болью. Я сжала зубы, чтобы не застонать

Дверь снова тихо скрипнула, в дом вошел Ян. Уже человек. Волосы спутаны, под глазами синие круги.

— Ты вовремя вернулся, — Сибил кивнула на печь. — Каша готова. Надо покормить ее.

Ян подошёл ко мне. Опустился на корточки, оказавшись на уровне глаз.

— Как ты? — спросил он, и в его взгляде я прочла то, чего никак не ожидала: озабоченность, беспокойство.

Что я могла ему ответить? Что у меня жар, я это чувствую. Что я не могу поднять ни руки, ни ноги, потому что пули повредили мышцы. Или солгать, сказать, что всё нормально? Но это же сон, могу вообще ничего не отвечать. Я промолчала.

Ян выждал несколько секунд, потом протянул руку и коснулся моего лба. Ладонь у него была холодной. Я вздрогнула от неожиданности, от его близости. Он смотрел на меня сосредоточенно, не отводя взгляда, и я не могла отвести свой.

— Жар по-прежнему есть, — произнёс он, но эти слова были адресованы Сибил.

— А куда ему деться-то? — старушка подошла к нам, держа в руках глиняную миску с дымящейся кашей и кружку. — Корми.

Ян принял еду, поставил на пол.

— А этого всего можно было избежать, — произнесла Сибил, усаживаясь за стол и помешивая ложкой кашу в своей тарелке. — Можно было, если бы ты слушал своего зверя.

“Какой странный разговор,” — подумала я.

Ян поджал губы. Ничего не ответил. Поднес кружку к моим губам:

— Пей аккуратно.

Вкус отвара оказался горьковатым, терпким. Но сносным. Я сделала два больших глотка, чувствуя, как тепло растекается по пищеводу, опускается в желудок.

— Эвелин, — произнёс он мягко. — Сибил права. Всё могло быть по-другому. Я допустил ошибку. — В его глазах плескалась боль — настоящая, глубокая. — Прости меня, если сможешь, — сказал он тихо. — Я не должен был обвинять тебя в том, чего ты не совершала.

— Ты не виноват, — выдавила я из себя. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Ян покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что мне стало не по себе. Он взял миску с кашей, зачерпнул ложку, подул и поднес к моим губам.

— Ешь. Потом поговорим.

Я послушно открыла рот. Каша оказалась пресной, но сытной.

Странный сон. Такой реалистичный по ощущениям, но абсолютно неправдоподобный. Ян — никогда бы не стал ухаживать за мной, а он находился рядом и, проявляя сосредоточенность, кормил меня с ложки. Когда тарелка оказалась пуста, он отодвинул её в сторону и вновь взялся за чашку с отваром.

— Допей.

Я сделала ещё несколько глотков и обессиленно откинулась на стену. В голове шумело, перед глазами плыли разноцветные круги. Я прикрыла глаза.

— Скажи, Эвелин, — голос Яна был тихим. — У тебя в позвоночнике есть датчик? Мне надо знать, чего ожидать.

Я посмотрела на него.

— Нет, — ответила я. — Метку я давно достала.

— Как?

— Через Каира. Он нашёл тех, кто смог извлечь его без последствий. — Я сделала паузу, собираясь с силами, но глаз так и не открыла. — После этого я носила метку при себе, когда нужно было. Подменяла биометрические данные в системе. Перед побегом я оставила её в лаборатории тюрьмы.

— И никто не заметил?

— Отец проверял данные. А с ними всё было безупречно. — от этого слова по моим губам скользнула горькая усмешка. — Да, безупречно.

Я открыла глаза, посмотрела на него.

— А во сколько тебе его установили?

— В девять лет, — ответила я ровно.

— Он мог навредить тебе, сделать тебя инвалидом.

— Для отца это не имело значения, — ответила я просто. Во сне я могла говорить прямо. — Он всегда говорил: незаменимых нет. А безупречных — единицы. С меткой я должна была стать еще более идеальной.

Я снова прикрыла глаза. Тело горело, сознание путалось.

***

Ян

Я смотрел на Эвелин.

В голове всплыл образ весёлой девчушки с косичками, которая спасала рыжего кота с дерева.

Где она сейчас?

Передо мной сидела женщина, которая носила маски так долго, что те приросли к лицу. Которая научилась улыбаться, когда хотелось кричать, и молчать, когда хотелось плакать. Которая спасалась от тирании отца единственным доступным способом — став той, кого он хотел видеть.

Почему я так долго не понимал этого?

Почему не желал смотреть данные по ней — те самые, что мы собирали по всем сотрудникам “Спарты”? Я мог бы понять, какую боль она испытывает. Мог бы прочитать между строк отчетов о её “фанатичной жестокости” настоящую правду.

Но не хотел.

Боялся. Не боли — боялся, что правда окажется сложнее, чем простая история о предательстве. Что мне придётся признать: я ненавидел невиновного человека. Я носил в себе обиду все эти годы, а оказалось, что винить надо себя.

И, прячась от этой правды, я подвергал её новым страданиям.

Я ненавидел себя в этот момент. Глухо, тяжело, с каким-то омерзительным чувством собственной ничтожности. Михаил и подобные ему заплатят за всё. Но и мне нет прощения.

Сибил, до этого молча наблюдавшая за нами, встала и подошла к стеллажу с травами.

— Ну чего расселся? — спросила она буднично. — Нужно промыть раны, наложить мазь и перебинтовать заново. То, что ты вчера достал пули, — это хорошо, но недостаточно.

Я кивнул. Самобичевание подождёт. Сейчас нужно действовать. Эвелин жива, и это главное.

Сибил опустилась рядом с ней на колени и начала аккуратно разматывать “бинты” на ее руке. Края ран покраснели, припухли. Воспаление. Ещё немного — и начнется заражение.

— Чёрт, — выдохнул я, разглядывая пораженные участки. — Плохо выглядит.

— Придётся прочищать, — кивнула Сибил. — Эвелин, девочка, потерпишь?

Эвелин медленно подняла на неё глаза. В них не было страха. Только глубокая, выматывающая усталость и тень той решимости, что я видел в тюрьме перед побегом.

— Я привыкла терпеть, — тихо сказала она.

От этих слов у меня внутри всё перевернулось.

Сибил поднялась, принесла ковш с тёплой водой. Я наклонился, принюхался — от воды шёл приятный, горьковато-пряный аромат трав.

Я сел напротив Эвелин, взял её здоровую руку в свои и заглянул в глаза.

— Всё будет хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовал. — Я обещаю.

Она не отреагировала.

Сибил тем временем окунула чистую тряпицу в отвар и поднесла к ране.

— Будет щипать, — предупредила она. — Но так надо.

Первое прикосновение, Эвелин лишь сдавленно выдохнула.

Я наклонился и подул на рану — так, как делала в детстве мама, когда я обжигал пальцы у костра. Глупо, наверное. Бесполезно. Но Эвелин чуть расслабилась, и я продолжил.

Ведьма продолжала своё действо, переходя от одной раны к другой.

— Ян, — неожиданно обратилась ко мне старуха. — Ты веришь в чудо?

— Нет, — ответил я, не задумываясь. — Я верю в свои силы. В то, что их достаточно, чтобы вернуть людям и оборотням свободу. И сделать так, чтобы такие, как Михаил, навсегда сгинули с Земли.

Сибил хмыкнула, отжимая очередную тряпку.

— Зря, говорят Луноликая выполняет желания, только если они идут от чистого сердца и действительно необходимы. — Она посмотрела мне в глаза. — Держи, — она протянула мне банку с густой, тёмно-зелёной мазью. — Наноси. Тонким слоем. Не жалей, но и не замазывай, как штукатуркой.

Я взял банку. Зачерпнул пальцем мазь — она оказалась прохладной, чуть маслянистой.

— А ты, Эвелин, — Сибил перевела взгляд на девушку, — веришь в чудо?

Эвелин медленно перевела взгляд с меня на старуху. Несколько долгих секунд молчала, явно собираясь с мыслями.

— Чудо… — её голос был хриплым, едва слышным. Она посмотрела на свои руки, на мои пальцы, всё ещё сжимающие её ладонь. — До перевода в Черный Беркут я верила в чудо науки. В то, что знания, логика, расчёт могут изменить мир к лучшему. Что даже такой человек, как мой отец, в глубине души стремится к прогрессу, к свету.

Она замолчала.

— А потом я увидела, во что он превращает этот «прогресс». — продолжила она. — Какие «чудеса» он творит в своих лабораториях.

Я перестал наносить мазь, замер.

— И всё же веришь? — тихо спросила Сибил.

Эвелин выдохнула. Она чуть повернула голову, встречаясь глазами с ведьмой.

— Да, я верю. Зачем терпеть всю эту боль, если не веришь, что в конце концов всё наладится?

— А давай представим, — Сибил подалась вперёд, — что перед тобой сидит богиня. И она может исполнить любое твоё желание. Сотворить чудо. Чего бы ты хотела?

Эвелин замерла.

Я видел, как её лицо дрогнуло. Как что-то живое, отчаянное мелькнуло в глубине серых глаз — и тут же спряталось.

— Я бы хотела… — она запнулась, сглотнула. — Чтобы мне вернули то, что у меня отнял Михаил. Шанс испытать материнство. — произнесла отстраненно.

— Хорошо, — сказала Сибил. Она медленно протянула руку и положила ладонь на живот Эвелин.

— Такая магия возможна, — произнесла ведьма тихо, но твёрдо.

— Нет, — Эвелин покачала головой, и слеза скатилась по щеке. — К сожалению, нет. По мнению отца, я должна быть безупречной. А безупречная не должна ни на что отвлекаться. — Её голос дрогнул, но она продолжила, почти шёпотом. — Он удалил всё. Полностью. Даже наноботы не смогут восстановить — для них нужна хотя бы небольшая часть ткани органа. А её там нет. Просто нет.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Я знал, что Михаил монстр. Знал о его экспериментах, о бездушном использовании людей. Но он отнял у своей дочери не просто свободу. Не просто безопасность. Не просто детство. Он отнял будущее.

Не выдержав я встал.

Мне нужно было двигаться. Сидеть и слушать эту боль было невыносимо. Я подошёл к окну, упёрся ладонями в холодный, шершавый подоконник, и уставился на заснеженный лес.

“Он заплатит”, — крутилось в голове, и эта мысль пульсировала в такт сердцу. — “Он заплатит за всё. За каждую ее слезу. За каждую украденную возможность. За каждую каплю крови, которую она пролила, спасая меня. Он будет молить о смерти. Но получит её не скоро. Не сразу. Я буду помнить об этом обещании.”

Я смотрел на заснеженный лес и горы пытаясь успокоится и не мог. Чтобы не беспокоить тихо вышел на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. И тогда ярость, которую я сдерживал всё это время, вырвалась наружу. С низким, звериным рычанием я с силой пнул ближайшую кочку, покрытую снегом.

Удар был таким яростным, необузданным, диким. Ком снега и мерзлой земли разлетелся на куски, обнажив землю.

Больше мести я хотел бы, чтобы Эвелин восстановилась.

— Я найду способ, — прошептал. — Я восстановлю то, что отобрал этот монстр. Если наука, его же проклятая наука, навредила Эвелин, то я найду другую науку. Или магию. В конце концов пусть даже это будет чудо. Все, что угодно. Я не верю, что выхода нет.

Послышался тихий стон. Эвелин… Рывком я открыл дверь и вошел.