Ян

— Ну вот, опять мою постель заняли. И где же мне теперь спать? — проскрипел старческий голос.

Я резко открыл глаза.

В комнате горел свет от небольшого керосинового светильника на столе. Я точно помнил, что не зажигал его. Пламя колебалось, бросая на стены причудливые тени, заставляя их плясать и изгибаться. Посреди комнаты стояла старуха. Серое длинное платье, в руках — ухват. Стояла величественно и гордо. На лице — странные синие полосы, в которых будто соединилось что-то древнее и техническое.

Я моргнул.

Видение исчезло. Старуха оказалась сгорбленной, с седыми, почти белыми волосами, собранными в жидкий пучок на затылке. Морщинистое лицо, острый подбородок, цепкие глаза — светло-серые, почти прозрачные. “Вот, видимо, кому принадлежало это жилье.” — размышлял я разглядывая ее.

— Ну что ты здесь расселся, сынок? Доставай матрас, раз пришли, — она указала ухватом в угол комнаты. Старуха вела себя так, словно ничего из ряда вон не происходило. Будто ей привычно, что в её жильё кто-то вторгается среди ночи.

Я поджал губы. Мы были не простыми гостями. За нами — погоня. Мы подставляли эту бабулю. Хуже того — мы могли привести смерть прямо к её порогу.

— Ну чего замер?

Я перевёл взгляд в угол, куда она указывала. Там, прислоненный к стене, лежал свернутый матрас.

— В баню бы вас послать, — она подошла к Эвелин, склонилась над ней, поцокала языком, разглядывая повязки. — Да, пара твоя слишком плоха.

Я замер.

Пара?

Я смотрел на эту странную пожилую женщину и не мог понять: вижу я её наяву или всё ещё это в сон, и она лишь грезится мне, настолько необычно она вела себя. О какой паре она ведёт речь? Откуда она знает? Да, еще и уверенно заявляет, что пара моя. Простые люди не используют таких слов. Простые люди не чувствуют оборотней.

Я глубоко вдохнул. А она определенно человек.

— Молодой человек, очнитесь, — старуха повела ухватом у меня перед лицом. — Девушке нужно помочь. А мне — лечь спать. Так что не сиди, пошевеливайся.

Я медленно поднялся. Ноги затекли оттого, что я уснул сидя, прислонившись к кровати.

— Наверное, нам стоит уйти, — произнёс я медленно и спокойно, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — За нами погоня.

Я хотел быть честен с ней.

— А то я не вижу, — старуха посмотрела мне в глаза.

И на одно мгновение мне показалось, что я вижу в них не старуху, а юную деву. Красивую, с гордой осанкой и мудрым, пронзительным взглядом. Но видение длилось лишь долю секунды. Потом снова передо мной стояла сгорбленная бабка в сером платье.

Усталость, — подумал я. — Концентрация упала. Галлюцинации начинаются.

— На тебе — одежда надзирателя. А на ней, — она кивнула на Эвелин разглядывая повязку на руке. — Наверняка под повязками — раны от пуль. Ты хотя бы их промыл?

Я нахмурился. Какого угодно диалога я ожидал, но не такого. Ни страха, ни вопросов, ни криков “убирайтесь” — только деловитая забота и странная, почти пугающая осведомленность.

Я отрицательно качнул головой.

— Вот ведь, — пробурчала старуха, подходя к стеллажу у стены и что-то выискивая среди пучков трав и глиняных плошек. — А если заражение начнётся? Ты в случае чего сможешь ей ногу или руку отрезать?

Я застыл.

В голове сами собой возникли яркие, пугающие картинки. Лезвие, входящее в плоть. Кровь. Хруст перерезаемой кости. Крик Эвелин.

Зверь внутри меня громко зарычал — не согласно, не одобряя. Он не хотел даже думать о таком.

— То-то же, — старуха усмехнулась, не оборачиваясь. — Не переживай. Вылечим мы твою пару. И тех, кто за вами гонится, я не боюсь. А ну не стой столбом. Расстилай матрас.

Бабуля была странная. Не понятная. Но отказываться от помощи я не хотел. Да и не мог — Эвелин нуждалась в тепле, в покое, в лечении.

Я развернул матрас на полу, у противоположной от кровати стены. Потом, стараясь не причинять Эвелин лишней боли, аккуратно переложил её с кровати на матрас. Она даже не пошевелилась — только веки дрогнули, и из груди вырвался тихий, прерывистый вздох.

— На, вот возьми, — старуха протянула мне глиняную кружку, из которой поднимался пар. — Влей ей это аккуратно. Утром промоем раны. А пока спать.

Она не дождалась ответа. Прошаркала к своей кровати, легла, отвернулась к стене и через минуту уже мерно посапывала.

Я остался стоять посреди комнаты с кружкой в руке.

Поднес к носу — осторожно, принюхиваясь. Пахло травами: мятой, ромашкой и чем-то ещё — терпким, горьковатым. Напиток казался тёмным, почти чёрным, с красноватым отливом.

Могла ли старуха отравить нас?

Я сделал небольшой глоток. Горько. Очень горько. Но после горького пришло тепло — разлилось по горлу, опустилось в грудь, растеклось по животу.

Я прислушался к себе.

“Что думаешь?” — обратился я к зверю.

“Я не специалист по ядам,” — ответил он медленно, принюхиваясь. — “Но вроде безопасно. И от старухи я не чувствую ни лжи, ни агрессии, ни опасности. Она хочет помочь. Почему — не знаю. Но это искренне.”

Этого было достаточно.

Я опустился на колени перед Эвелин. Осторожно приподнял ее голову.

— Пей, — тихо сказал я, поднося кружку к её губам. — Нужно пить.

Она не открыла глаз, но губы разжались — подчиняясь, наверное, какому-то глубинному инстинкту. Я вливал отвар медленно, по капле, боясь, что она поперхнется. Эвелин глотала.

По щеке потекла тонкая струйка, я вытер её большим пальцем.

Когда кружка опустела, я осторожно опустил её голову обратно на матрас. Я поставил кружку на стол, сел рядом с ней, прислонился спиной к стене, не забыв положить на колени автомат и прикрыл глаза.

И мне, наверное, следовало поспать. Но сон никак не шёл.

В голове метались мысли — хаотичные, обрывочные, тревожные.

По моим расчётам, нас уже давно должны были найти. Михаил не из тех, кто бросает такое дело — не из тех, кто прощает побег.

Но тишина.

Значит ли это, что мы оторвались?

Значит ли это, что у Эвелин нет метки?

Похоже на то. Значит, она избавилась от неё сама? Как тогда передавала данные, чтобы выглядело так, что она по-прежнему в ней? И давно? В этом во всем надо было разобраться.

Я посмотрел на Эвелин. “Она не так проста, как я думал,” — подумал я.

Этот побег… Она продумала его до мелочей. Всё — от размещения метки до маршрута через туннель. И пожертвовала она собой ради меня вполне осознано. Это не спонтанное решение.

Я прикрыл глаза.

Перед глазами вставал образ: Эвелин в медкабинете, она провоцирует меня, ударяет по лицу. Смотрит на меня как охотник на добычу. Холодная. Беспощадная. Чужая.

А следом — другая картинка. Девочка в лесу. Смотрит на меня с мольбой во взгляде. Просит прощения за то, в чём не виновата. Вина. В чём её вина? Почему это чувство? У меня не было ответа.

“Она не предавала тебя, — голос зверя в моём сознании звучал уверенно, без тени сомнения. — Скорее всего, именно тогда, в детстве, Михаил вживил в неё чип-метку. Именно её метка привела её к нам. Она не виновата.”

“Но она была ещё слишком юна для этого,” — возразил я.

“Михаила вряд ли волновал её возраст. Для него она всегда была образцом. Экспериментом. Вещью. Он мог вживить ей метку в любом возрасте. Мы абсолютно ничего не знаем о нашей паре. Демиан много раз предлагал тебе прочитать всё, что нашёл на неё. Ты зациклился на предательстве. Которого, возможно, и не было.”

Я понимал, что зверь прав. Боль от предательства сидела во мне глубоко, вросла в душу, стала частью меня. Но сейчас, в этой тихой избе, я вдруг осознал то, что боялся признавать годами. Всё, что я носил в себе — злость, обиду, ненависть — оказалось построено на ошибке. На непонимании.

Тихий стон вырвал меня из размышлений.

Я открыл глаза.

Эвелин ворочалась на матрасе. Её лицо исказила гримаса боли, по щекам текли слёзы — беззвучные, прозрачные, такие беспомощные. Резкий поворот головы — и светлые волосы разметались по подушке.

— Отец… нет… — шептала она едва слышно, голосом, полным ужаса. — Нет… пожалуйста… не надо…

Она продолжала плакать во сне. Её пальцы судорожно сжимали край матраса.

Моё сердце сжалось.

Я не выдержал.

Лёг рядом с ней — осторожно, чтобы не задеть раны. Обнял, притягивая к себе, чувствуя, как она дрожит. Её тело — горячее, лихорадочное — прижалось к моему.

— Тихо, родная, — прошептал я, гладя её по голове, перебирая спутанные волосы. — Я рядом. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Я обещаю.

Я вдохнул аромат моей пары.

Слегка горьковатый. Молочный, с ярко выраженными нотками зелени — так пахли маки. Аромат, который я не мог забыть все эти годы. Запах, который преследовал меня в снах.

На душе стало хорошо и спокойно. Впервые за много лет.

Боль, что долго терзала мою душу, начала отпускать. Я прижал Эвелин крепче.

— Я был не прав перед тобой, Эва. — прошептал я. — Во всём был не прав. Я ненавидел тебя за то, чего ты не совершала. Обвинял в предательстве, которого не было. Прости меня. Пожалуйста. Прости.

Эвелин не ответила. Но её тело перестало дрожать. Дыхание выровнялось.

Она уснула — спокойно, без снов, без кошмаров.

Я сжал её ладонь. Пальцы были холодными.

И в этот момент я дал себе клятву.

— Я всё исправлю, — прошептал я в темноту, глядя на пляшущие тени от светильника. — Всё. Мы будем вместе. Мы будем жить. Я переверну этот проклятый мир, если потребуется. А если не получится перевернуть — я взорву его к чертям собачьим. Слышишь меня, Эвелин? Я всё исправлю.