Ян

Они оставили меня стоять посреди тюремного двора. Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась за ними с глухим стуком. И наступила тишина.

Все также скованный я попытался осмотреться. На мне была одежда — серая, тонкая, явно тюремная — висела мешком, плохо защищая от холода.

Двор был не таким уж большим — метров сорок в длину, двадцать пять в ширину. Со всех сторон его окружали стены. Высокие. Серые. Давящие.

Шелест крыльев.

Я поднял голову.

На одной из камер наблюдения на стене сидел ворон. Крупный, лобастый, черный с блестящими, как полированная галька, глазами. Он склонил голову набок и смотрел на меня. Внимательно. Изучающе. Словно оценивал.

— Ты рано, — тихо произнёс я, глядя на ворона. — Я пока не ужин для тебя.

Ворон не шелохнулся. Только переступил с лапы на лапу, продолжая смотреть.

Где-то позади раздался топот ног. Я услышал, как щелкнули замки на хомутах, почувствовал, как спадает давление с запястий, лодыжек, груди. Крепления разошлись. Ноги затекли от долгой неподвижности, и я едва не рухнул, но меня резко подхватили под руки. Вытащили из цилиндра, поставили на гравий.

За моей спиной снова зашипела пневматика — цилиндр закрывался. Меня это не волновало. Я медленно размял запястья, ноги, сгибая и разгибая, заставляя кровь бежать быстрее. Затем снова посмотрел на стену. Бетон был гладким, почти полированным. Ни трещинки, ни выступа, ни шероховатости. Ни единого шанса зацепиться пальцами.

Перевёл взгляд на генератор тишины. Разминая ноги подошел ближе. Материал был странным. Не просто черным — он был поглощающим. Свет не отражался от его поверхности, а словно тонул в нем, исчезал, проваливался в никуда. Что если сломать?

Я протянул руку. Не коснулся — просто приблизил пальцы на несколько сантиметров.

Мир взорвался болью.

Она пришла не извне — изнутри. Резкая, ослепительная, такая, что перехватило дыхание и потемнело в глазах. Я отдернул руку, будто меня ударило током, но это не был ток. Это было нечто другое, глубокое, будто кто-то сжал нерв прямо в центре мозга. Я пошевелил пальцами — они слушались, но кончики остались онемевшими. Сжал в кулак. Разжал. Сжал снова. Боль ушла.

И вот тут я понял кое-что важное. Удар был сильный, на грани возможностей человеческого тела. Его должно было хватить, чтобы обычный человек упал на колени, скорчился. Да, я выдержал, мое тело сильнее. Но била ли эта штука в полную мощь, или это так сказать демо- версия?

Я отошёл от устройства. Поднял голову к небу. Корпус тюрьмы сливался с горами, превращаясь в единое целое. Горы. Мои губы сами собой дернулись вверх. Если вырвусь отсюда, то в горах им меня уже ни за что не поймать. Они даже не подозревают насколько идеальное место для меня выбрали.

— Новичок, — раздался голос сбоку. Хриплый, надтреснутый.

Я резко обернулся. Из тени одного из корпусов вышел человек.

Высокий, худощавый, в такой же серой робе. Лицо бледное, исхудавшее, глаза впали, окружены тёмными, почти чёрными кругами. Но глаза — они горели. Лихорадочным, болезненным блеском. Мой зверь внутри встал, принюхался. Оборотень. Свой.

— Новичок, — повторил он, приближаясь. — Видел, как тебя выгружали.

Он остановился в паре метров, окинул меня цепким взглядом. В нём не было агрессии — только усталость и какая-то затравленная настороженность.

— Ян, — коротко представился я. — А ты?

Он усмехнулся. Криво, с горькой безнадежностью.

— Здесь имён нет, — произнес он глухо. — Я — Девятый. Из третьего корпуса. Но это неважно. Важно другое.

Он сделал шаг вперёд. Я почувствовал исходящее от него напряжение — не агрессию, нет. Что-то другое.

— Ты уже пробовал подойти к нему? — он мотнул головой в сторону генератора. — Я видел, как ты отдернул руку. Жив. Уже хорошо. Двое таких же любопытных не отошли от него. Просто... легли и не встали. Ни крови, ни крика. Просто тишина. Не подходи!

Он замолчал, продолжая рассматривать меня.

— Откуда ты? — спросил он вдруг. — Из Спарты?

Я отрицательно покачал головой.

— Ясно. — Он замолчал. Лишнего лучше вслух не произносить. Я потянулся к его зверю — мужчина не воспротивился. Волк. Красивый, мощный.

“Много здесь оборотней, Михаил сказал, что сотни.” — спросил мысленно.

“Нет… теперь нас здесь двое. Ты и я. В основном люди, Михаил нас даже отличить не может. Сгребает всех кто телосложением вышел.”

Он бросил еще один взгляд на генератор Тишины. Я видел в нем страх.

“Не смей, — повторил он, — не успеешь осознать как умрешь.” — развернувшись, тяжело пошел, к своему корпусу.

Я проводил его взглядом.

Странный он был. Напуганный. Но не сломленный. В его глазах, кроме страха, я видел что-то ещё. Расчёт. Наблюдательность. Он пришёл не просто так, — понял я. — Он присматривался. Изучал. Оценивал. Но за предупреждение спасибо. Пожалуй, пока поостерегусь.

Я снова осмотрел двор. Корпуса, стены, генератор, камеры — их было четыре, по углам.

И люди.

Я присмотрелся. В окнах корпусов, за мутными стеклами, мелькали тени. Кто-то стоял и смотрел на меня. Лаборатория, — вспомнил я слова Эвелин. — Черный Беркут — это теперь лаборатория.

— А вот и наш новый сосед, — раздался другой голос — низкий, с ленцой.

Справа, из-за угла третьего корпуса, показалась группа заключённых. Пятеро. Разного возраста, разной комплекции, но одинаково — серые, потрепанные, с пустыми глазами. Не оборотни — я чувствовал это, — но габаритами внушали.

Они шли не спеша, вразвалочку, и в их движениях было что-то от стаи.

“Иерархия, — подумал я. — В любом стаде есть вожак.”

Я присмотрелся к тому, кто шёл впереди. Невысокий, коренастый, с выбритой почти наголо головой и тяжёлой челюстью. Он смотрел на меня без страха — и без интереса. Оценивал, как вещь.

— Мы тут живём своей жизнью, — сказал он, подходя ближе. — Свои законы. Павлиний хвост не распускай. И не лезь, куда не просят. Понял, новичок?

Я кивнул. Не стал спорить. Вот как раз этот сброд здесь был на своем месте.

Он хмыкнул, отвернулся и, не оборачиваясь, повёл свою стаю обратно. Скрипнули петли металлической двери — и они исчезли внутри корпуса.

И я снова остался один посреди серого, мрачного двора.

Черный Беркут, — думал я, провожая взглядом уходящих. — Муравейник. Со своей иерархией, слухами, страхами.

Я продолжал рассматривать мутные стекла и вдруг заметил движение в одном из окон. Эвелин.

Она стояла за стеклом и смотрела на меня. Никакого жеста, никакого намёка. Только взгляд. Тяжёлый, долгий. И в этом взгляде я прочитал не холод — напряжение. Словно она хотела сказать что-то, но не могла. Словно боялась, что даже движение выдаст её.

Я смотрел на неё до тех пор, пока она не исчезла. Просто шагнула вглубь, и стекло снова стало пустым, мутным.

Ровные шаги раздались позади меня. Знал, что это не заключенные. Я не обернулся. Ждал. И когда холодный металл дула упёрся мне в рёбра, едва заметно усмехнулся.

— Долго вы, — сказал я. — Я уж думал, решили оставить меня тут мерзнуть до завтра.

Тишина, я повернул голову.

Их было двое. Черная форма и шлемы дополненной реальности, скрывающие лица. Пешки, которым промыли мозги.

Я не двинулся с места.

Второй толчок — сильнее, почти удар. Я шагнул вперёд, не оборачиваясь. Не потому, что испугался. Просто чтобы не доставлять им удовольствия тащить меня силой.

Пара шагов — мы вошли в тяжёлые металлические. Коридор.

Длинный, бетонный, уходящий куда-то вглубь. Лампы дневного света горели через одну, создавая полосатую, неровную тень. Воздух здесь был спертым, пахло ржавчиной и озоном.

Я шёл, запоминая окружающее пространство. Справа и слева — камеры. Тяжелые двери с крошечными толстыми стеклами окошками. В некоторых горел свет.

Очередной тычок в спину остановил меня у одной из дверей. Сбоку мигнул алый индикатор. Дверь разъехалась.

Я шагнул внутрь.

Камера оказалась тесной. Шагов пять в длину, три в ширину. Две койки. Ржавый рукомойник в углу. Унитаз без сиденья.

На одной из коек, облокотившись на стену сидел Девятый. Когда я вошел он устремил взгляд на меня.

— А ты что думал, новенький, — его голос прозвучал хрипло, — тебе разрешат здесь гулять весь день? — Полчаса. Эти ублюдки дают на прогулку полчаса. И то если повезёт.

Я сел на край кровати напротив.

— А что вы делаете здесь остальное время?

— Ничего. — Девятый снова уставился в стену. — Ждём. Кого-то забирают на опыты. Кого-то — в лазарет. А кого-то… — он замолчал, сглотнул, — кого-то забирают навсегда.

Он осекся. В ту же секунду его тело дёрнулось — резко, неестественно.

— Нет, — прошептал он.

Его взгляд стал стеклянным. Челюсть мелко затряслась. Руки, ещё секунду назад лежавшие на коленях, резко взметнулись вверх и вцепились в грудь — скрюченными пальцами.

— Нет, нет, нет…

Он начал сдирать с себя кожу.

Не царапать. Не чесать. Именно сдирать, методично, с какой-то пугающей целеустремленностью. Его ногти — грязные, обломанные — впились в бледную, тонкую кожу на груди, рванули вниз.

Красные полосы проступили мгновенно.

Он не кричал от боли. Он шептал это бесконечное, отчаянное «нет», а его тело продолжало совершать методичное, ужасное насилие над самим собой.

Я замер.

Это было… как будто кто-то другой, какой-то сторонний импульс, овладел его телом изнутри. Программа. Или приказ.

— Девятый! — Я резко подался вперед, схватил его за запястья. — Прекрати!

Он не реагировал. Его глаза были полны слёз — мутных, невидящих, — но в них не было осознания. Только животный, непреодолимый ужас и неуклонное движение рук, которые продолжали рвать кожу.

Я сжал его запястья сильнее, вкладывая в захват всю свою силу. Мышцы Девятого напряглись до дрожи, превратившись в стальные тросы, сопротивляющиеся мне с чудовищным внутренним усилием.

Он боролся не со мной. Он боролся с тем, что внутри него.

— Стой, — сказал я, и вложил в приказ всю свою силу.

“Прекрати. Ты слышишь меня? Остановись.”

Дрожь в его руках усилилась, стала противоречивой — будто две силы боролись внутри него, раздирая мышцы в разные стороны. Его взгляд на миг встретился с моим:

— Не… могу… — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Они… они не подчиняются…

И вдруг напряжение спало.

Руки Девятого обмякли, безвольно упали на колени. Он судорожно вздохнул — глубоко, рвано. Согнулся пополам, обхватил голову руками. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла.

Я медленно отпустил его запястья, отступил на шаг.

Что это было?

Перевёл взгляд на камеру. Индикатор мигал красным. Они смотрели. Они видели всё. Проверяли, как я отреагирую. Изучали. Записывали. Анализировали.

Внутри вскипела холодная, тягучая ярость. Кто им дал право так измываться над людьми?

“Эвелин,” — мелькнула мысль, обжигающая и бесполезная. — “И ты часть этого?”

Я не был уверен. И сейчас не мог думать об этом.

Девятый постепенно утих, превратившись в тихо всхлипывающий комок в углу. Я присел напротив него. Я продолжал рассматривать его. Никогда такого не видел.

Даже в самых страшных рассказах о “Чёрном Беркуте”, даже в отчетах, которые я изучал, готовясь к внедрению, об этом не говорилось. О контроле над телом. О возможности заставить человека подчиниться чужой воле.

Холодная волна страха прокатилась по позвоночнику.

Если они могут управлять телом — то выбраться отсюда может быть действительно невозможно. Но, он сопротивлялся. Значит, это не абсолютный контроль. Значит, бороться можно.

Я перевёл взгляд на Девятого. Он всё ещё дрожал, сжимая голову руками.

— Девятый, — тихо позвал я.

Он не ответил.

— Девятый, — повторил я громче. — Что это было?

Он поднял на меня глаза — красные, опухшие, полные отчаяния.

— Не знаю, — прошептал он тяжело. — Это просто… приходит. Как приказ… И ты не можешь не подчиниться. Ты всё понимаешь, ты хочешь остановиться, но тело уже не твоё. — он говорил сбивчиво, переводя дыхание.

Снова всхлипнул.

— Иногда это длится минуту. Иногда — час. А иногда… — его голос снова сорвался на шепот, почти неразборчивый, — иногда я боюсь, что однажды это не кончится.

— А раньше? — решил уточнить хотя догадывался каким будет ответ. — До того, как ты попал сюда, с тобой такое было?

Девятый покачал головой.

— Никогда. Это здесь. Это они сделали что-то. Два дня назад. — Он сжал пальцами виски, сдавил их так, что побелели костяшки. — Может, чип… может эти их уколы… я не знаю.

Сколько их здесь таких? Сколько людей, превращенных в марионеток?

“Надо узнать, что это и почему возникает, — сказал я, скорее себе, чем ему. — Надо найти способ блокировать.”

Девятый горько усмехнулся.

— Удачи. — покачал головой. — Тут уже пробовали.

Он замолчал, снова сворачиваясь в комок.

Прислонившись к холодной стене, глядя на окровавленные полосы на его груди и чувствуя, как внутри медленно, но неумолимо растёт холодная решимость. Это надо остановить, любой ценой, но остановить.