Эвелин

Я сидела на койке, обхватив колени, и смотрела в стену.

В комнате было тихо. Только вентиляция гудела где-то над головой — ровно, монотонно.

В голове крутилось одно и то же слово “Дефлорация”.

Я зажмурилась, но слёзы не потекли.

— Я не хочу, — прошептала в пустоту. Голос прозвучал жалко. По-детски.

В коридоре кто-то прошёл. Шаги стихли.

Я перевела взгляд на дверь. Может быть сбежать? Но куда? Метка — отец найдёт за десять минут.

Я уронила голову на колени.

И тут меня накрыло — вдруг, неожиданно, как удар под дых. Мама.

Мама, которая каждое утро отворачивалась от купола и рисовала лес. Которая не спорила с отцом. Которая отпускала глаза, когда Михаил сказал “ты никто”. Которая не боролась. Которая просто выживала.

А я её презирала за это.

“Почему она такая? — думала я тогда. — Почему не сопротивляется? Почему не убежит?”

Теперь я знала.

Отец — это система. Не человек. Стена, которую не пробить лбом. Мать пыталась, не в открытую, наперекор отцу показать мне настоящий мир — и поплатилась, он забрал меня. Каждый шаг против него оборачивался потерей.

“Одной против системы не справиться”, — подумала я, и эта мысль пришла не моим голосом, а ее. Тихой, усталой интонацией, с которой мама говорила: “Просто будь осторожна”.

— Я ничего не могу изменить, — сказала я вслух.

И мать тоже не могла. Но при этом она не сломалась. Она рисовала лес. Она водила меня к озеру. Она учила меня видеть красоту.

Значит, и я смогу. Смогу дальше жить.

Я закрыла глаза.

В голове всплыла записка Каира. “У меня есть способ обойти приказ. Доверься мне”.

Довериться? После того как я уничтожила его репутацию на глазах у всей группы.

Что сделает Каир? Скажет “ложись и расслабься”? Будет извиняться? Будет холоден, как отец?

Я не знала его. Совсем. Несколько недель он сидел напротив в столовой, что-то говорил, улыбался, а я отворачивалась.

Я посмотрела на джабон. Время 17:33.

Я села. Ноги коснулись холодного пола. Надела ботинки. Зашнуровала — машинально, привычным движением. Шнурок на левом ботинке был длиннее, чем на правом. Я заметила это впервые. Эта абсурдная мысль вдруг стала важнее всего, потому что я могла зацепиться за нее, чтобы не сорваться.

Я встала.

Комната качнулась. Я оперлась рукой о стену, постояла секунду, прижимая ладонь к холодной штукатурке. В голове крутилась одна и та же мысль:

“Доверься мне. Чётко выполняй указания. У меня есть способ”.

Каир — это шанс. Или иллюзия шанса. Другого у меня всё равно нет.

Я открыла дверь.

Коридор был пуст. Только камеры — черные стеклянные глаза под потолком — следили за каждым моим шагом. Я знала, что отец смотрит.

“Не показывай страха. Не показывай ничего”.

Я выпрямила спину и пошла.

Шаг. Второй. Третий.

Медицинский отсек находился на первом этаже. Лифт не вызвала — пошла пешком, по лестнице, чтобы отсрочить. Глупо, конечно.

На лестнице было темно.

Я шла медленно, держась за перила, и думала.

Что я скажу Каиру? “Привет, давай сделаем вид”? Или просто лягу и закрою глаза?

Что он скажет мне?

Неужели он действительно может обойти приказ? Или это просто слова утешения?

Да, и вообще для чего ему это?

Я совсем не понимала его мотивов. Слишком много вопросов. Ни одного ответа.

Я вышла на первый этаж и остановилась перед дверью медотсека. Подняла руку, чтобы коснуться сенсора, и замерла.

Пальцы дрожали. Мелко, противно.

— Я ничего не могу изменить, — прошептала я снова, как заклинание.

Мама не могла. Но она выжила. И я выживу.

Коснулась.

Дверь с тихим шипением открылась.

***

Коридор уходил вглубь, по бокам — двери процедурных, операционных, лабораторий. Я знала этот блок: меня уже водили сюда при медосмотре при переводе. Мне нужен был медкабинет и он находился в самом конце.

Едва передвигая ноги я дошла до него, подняла руку, чтобы коснуться сенсорной панели, но дверь открылась раньше.

— Заходи, — голос Каира звучал ровно, без тени эмоций.

Я шагнула внутрь.

Помещение оказалось меньше, чем я ожидала. Стены — белые, стерильные. В центре — медицинское кресло, массивное, с ремнями на подлокотниках и фиксаторами для ног. Я сглотнула вставший ком в горле.

Над креслом висел голографический экран в котором отображалась комната. В углу — камера. Красный индикатор мигал — значит, запись уже шла.

Я перевела взгляд на юношу, он внимательно смотрел на меня. Ворон как обычно сидел на его плече.

— Снимай штаны, — произнес Каир спокойно скрестив руки на груди.

Я замешкалась.

— Эвелин, у нас мало времени. Делай, как я говорю.

Я начала расстегивать магнитные застежки. Пальцы не слушались. Каир подошел ближе. Я почувствовала запах его одеколона — смесь полыни и сушеной мяты, который всегда его сопровождал, — и это запах вдруг показался единственной вещью за которой я могла ухватиться и не впасть в панику.

— Да, вот так, — его руки потянулись ко мне. Я замерла, но в этот момент ворон на его плече взбудоражился. Птица вспорхнула — я почувствовала движение воздуха, шелест крыльев, — и птица перелетела на спинку кресла. Там она расправила крылья — широко, величественно, — и я увидела, как ее глаза зажглись алым. Светом, который шёл как будто откуда-то изнутри.

Руки Каира коснулись моих, не грубо, не требовательно — просто накрыли мои дрожащие пальцы, которые все еще безуспешно пытались расстегнуть застежку.

— Достаточно, — прошептал он.

Я подняла взгляд.

Каир стоял вплотную. Его лицо было серьезным, спокойным. В глазах — ни намека на то, что он только что собирался делать.

— Посмотри на экран.

Я подняла взгляд на голографический экран, да так и замерла. То, что я увидела, заставило меня забыть, как дышать.

На экране мы с Каиром… занимались тем, для чего нас сюда привели. Изображение было чётким, реальным. Моё лицо, моя спина, его руки, его профиль. Всё выглядело настолько реально, что у меня закружилась голова. Я видела себя со стороны — и не могла поверить, что это не происходит на самом деле.

— Это то, что видят другие сейчас, — тихо произнес Каир, вставая рядом и тоже глядя на экран. — И то, что останется на записи. В системе появится подтверждение — медицинское заключение: девственность нарушена, процедура проведена согласно протоколу. Кровь, показатели гормонов, пульс, давление — всё будет идеально.

Я открыла рот, чтобы спросить “как” — но Каир поднял руку, останавливая меня.

— Не спрашивай меня, — сказал он. — Я не смогу тебе объяснить.

Он обернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на извинение.

— Сейчас нас никто не слышит, — продолжил он тише. — И никогда никто не узнает, что происходило на самом деле в этой комнате.

Я смотрела на экран, где моё цифровое отражение двигалось в такт цифровому отражению Каира, и чувствовала странное, почти болезненное спокойствие.

Мое тело осталось моим. Никто к нему не прикасался. Никто не нарушал его границ.

И при этом отец получил то, что хотел.

— Зачем? — прошептала я, не отрывая взгляда от экрана. — Зачем ты это делаешь? Риск для тебя огромен. Если узнают…

— Не узнают, — перебил Каир. В его голосе вдруг прорезалась сталь. — Я не из благородства, Эвелин. Я из злости. На твоего отца, на эту систему, на то, как они превращают людей в расходный материал. — Он помолчал. — И ещё… потому что ты не заслужила того, чтобы с тобой обращались как с вещью. Никто не заслужил. — Он помолчал несколько секунд, глядя куда-то сквозь меня . — Мне нужен мир на Земле. Очень, до зубного скрежета. Я хочу жить здесь счастливо, я не хочу больше войн. Мне нужно спокойное время в котором я смогу жить со своей любимой. Ты являешь ключом к нему. Без тебя ничего не получится.

Я нахмурилась, не понимая о чем он.

— Что? — выдохнула я. — Какой ключ? Каир, ты…

— А ещё, — перебил он, и вдруг уголок его губ дернулся в кривой, почти мальчишеской усмешке, — допустил бы это по-настоящему, он набил бы мне морду. Он, — Каир кивнул в сторону, будто там, за стеной, стоял кто-то третий, — очень не одобрит. А в общем-то не хотелось бы. У него удар тяжелый.

Я замерла, пытаясь сложить кусочки в одну картину. “Он” — кто?

— Не понимаю, — честно сказала я. — Ты говоришь загадками. Какой ключ? Какой “он”?

Каир покачал головой, и усмешка исчезла с его лица так же быстро, как появилась.

— Но, это всё не важно, Эвелин. Пока не важно, так как этого пока нет. Не сейчас, — голос его снова стал ровным, деловым. — У нас ещё одна проблема. После того как это закончится, — он махнул рукой в сторону голографического экрана, где наши цифровые двойники продолжали заниматься тем, чего никогда не было, — ты выйдешь из этой комнаты. И сюда войдет Михаил. Он будет доволен — сегодняшней процедурой, твоей покорностью, тем, как ты выполняешь приказы.

Каир замолчал, и в этом молчании повисло что-то тяжелое, липкое, как смола.

— А потом он сообщит, — продолжил он, не глядя на меня, — что после этой процедуры тебя ждет операция по стерилизации. Полная. Необратимая. Удаление матки и яичников. Завтра, в восемь утра.

Слова упали в комнату, как камни. Я слышала, как они ударяются о белые стены, как эхо разносит их в разные стороны: стерилизация... стерилизация... стерилизация...

Внутри все оборвалось.

Я повернулась к Каиру — резко, порывисто, — протянула руки, сама не зная зачем. Может быть, чтобы схватить его за плечи, встряхнуть, закричать в лицо: “Ты можешь помочь! Ты помог с этим, поможешь и с операцией!”.

Но Каир лишь отрицательно покачал головой.

Один короткий жест.

— К сожалению, — произнес он глухо, — это я изменить не могу. Не все мне подвластно, ты должна пройти через это. И Ян должен. Иначе никак. Я не могу. В вашем мире бы сказали, что при попытке взлома мне отказано в доступе. Всему есть правила и ограничения, даже моему дару. Если душе надо пройти через определенные события, чтобы что-то понять, я не могу это изменить.

Я замерла. Я не все поняла из того, что он сказал, но основное уловила и внутри медленно, как яд, начала распространяться пустота. Я никогда не узнаю, каково это — почувствовать, как под сердцем шевелится новая жизнь. Никогда не прижму к груди младенца с моими глазами и маминой улыбкой. Никогда не услышу “мама” от того, кого выносила сама. “Меня лишат всего, и это меня сломает,” — эта мысль была яркой и четкой.

Глаза защипало.

— Он не может, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Он не может просто взять и… вырезать из меня часть меня.

Каир сделал шаг ко мне и обнял.

— Я не могу это изменить, — повторил он, голос его звучал печально. — Сможет только он. Если этого искренне пожелает.

Я затаила дыхание.

— Кто он?

— Ян.

— Откуда ты…?

— Просто знаю. Но завтра утром ты уже не будешь помнить этот разговор. Воспоминания о том как на самом деле прошла дефлорация в твоей памяти останутся. А диалог нет.

— Эвелин, ты главное не бойся. Слушай то, что тебе говорит сердце и все будет хорошо.

Каир отстранился так же внезапно, как и приблизился. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Застегни штаны, — произнес он. — И садись на кресло, мне еще датчики надо прикрепить к твоей руке. У нас есть ровно три минуты до того, как Михаил закончит смотреть запись и войдет сюда.

Я замерла пытаясь осознать все происходящее, но тут же услышала голос Каира.

— У тебя две минуты, — бросил он через плечо. — Штаны, Эвелин. Быстро.

Я кинула взгляд на экран и увидела как я дрожащими руками поднимаю штаны и натягиваю их. Это заставило ускорится.

Пальцы всё ещё дрожали, но на этот раз я справилась с застежками быстрее — щёлк, щёлк, и магнитный замок встал на место. Поправила футболку. Провела ладонями по волосам.

— Каир, — позвала я.

Он быстро взглянул на меня.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Каир замер на секунду. Потом — едва заметно — кивнул.

Ворон на спинке кресла вдруг каркнул — коротко, отрывисто. В медкомнату вошел Михаил.

— Эвелин. — В руке — планшет. На губах — улыбка. Довольная, почти ласковая.

— Я все видел, — сказал он. — Каир показал себя профессионалом. Я доволен.

— Но это не всё, дочь. Теперь тебя ждет операция по стерилизации.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Но — я была спокойна. Потому что Каир предупредил. Потому что я знала — это случится. И потому что где-то глубоко, там, где отец никогда не сможет достать, будет теплится крошечный, почти безумный огонёк надежды. На того, кто, возможно, мог бы сделать невозможное. Не понятно как. Но, если Каир говорит, что это возможно. Значит оно так и есть, после того, что он сделал для меня я не сомневалась в нем. Я знала, хоть я это и не вспомню, надежда останется. Я опустила глаза и произнесла единственное, что могла сказать в этой ситуации:

— Я поняла. Когда? — вопросительно посмотрела на отца.

— Завтра, в восемь утра.