Эвелин
После того разговора в кабинете отца прошла неделя. Неделя, которая растянулась в вечность.
Каждый день я ждала, что Михаил что-то предпримет. Но отец бездействовал.
Это напрягало сильнее, чем если бы он действовал. Тишина в его поведении означала только одно: он что-то задумал. Или просто ждал. Я не могла понять — чего. Но тянуть дольше было нельзя. Каждое утро, видя Каира в столовой, каждое занятие, чувствуя его взгляд на себе, я понимала: если не вмешаюсь, отец сделает это сам. И тогда будет поздно.
Эти мысли вихрем проносились в голове, в то время как я слушала виртуального учителя. Его голос — бесстрастный, синтезированный, без единой живой интонации — разливался в звуковых накладках у меня за ухом. Учителей в Граните как таковых не было. Были те, кто наблюдает, контролирует. Всю информацию мы получали либо из звука, либо из видеоряда.
— 2100 год от Рождества Христова, — вещал голос то, что я и так знала. — Сто двадцать лет после глобальной катастрофы. Сибирский морфовирус (MVT-222), обнаруженный в вечной мерзлоте в районе реки Лены, уничтожил восемьдесят процентов населения Земли за одиннадцать месяцев. Инкубационный период — от шести часов до трех суток. Летальность среди неподготовленных популяций — девяносто семь процентов...
Я смотрела на информацию, проецируемую прямо на сетчатку с помощью линз. Там текли графики, карты распространения вируса, изображения трупов, сложенных штабелями в разных частях света. “История, которую мы обязаны знать, чтобы не повторить прошлого”, — так говорили они. А на самом деле это всего лишь информация, с помощью которой нами манипулируют. Мы знали ее прекрасно, но в нас продолжали ее вдалбливать.
...Оставшиеся двадцать процентов не просто выжили. Они изменились. Организм адаптировался, вирус встроился в ДНК. У большинства выживших не было внешних признаков. Но у части — примерно у каждого десятого — проявилась странная мутация: радужка глаз приобрела стойкий фиолетовый оттенок. “Метка выжившего”, как окрестили его в народе.
— На данный момент, — продолжал голос, — человечество разделилось на страты. Элита — верхушка, наследники тех, кто контролировал ресурсы до катастрофы. Они живут в изолированных городах под присмотром Спарты. Вторая страта — Лагерная система. Граждане, распределенные по специализированным поселениям с рождения или после необходимой подготовки.
“Необходимой подготовкой они называют стирание памяти,” — поджав губы подумала про себя. Я читала об этом в отчетах.
— Лагерь земледельцев. — продолжал голос. — Лагерь производителей сырья. Лагерь «Спарта» — воины, солдаты, контроллеры. И третья группа...
Голос сделал паузу — запрограммированную, для драматизма. Я закатила глаза.
— ...нелюди. Пораженные поздними формами MVT-222. В первые десятилетия после катастрофы они действительно теряли человеческий облик — агрессия, мутации, одичание. Сейчас вирус стабилизировался, и нелюди внешне неотличимы от обычных людей.
“Не агрессивны и не опасны,” — подумала я, — “но элите не выгодно, чтобы они просто так жили на земле.”
— Воины «Спарты» обязаны выявлять и уничтожать нелюдей либо, — слушала я механический голос, — если возраст объекта не превышает десяти лет, направлять в специализированные лагеря для ресоциализации.
Проведя по джабону, я выключила звуковые накладки. Они крепились за ухом на кости — так можно было воспроизводить звуки, не боясь, что их услышит рядом стоящий человек.
Я вспомнила слова Яна. И все же хуже всех было тем, кто жил в лагерях. Например, в “Спарте”.
Они никогда не видели жизни своими глазами. Настоящей. С небом, которое не нужно транслировать через экран. С ветром, который пахнет не дезинфекцией, а травой и дождем. Они выходили за ворота только в шлемах — и уничтожали все, что движется, потому что до сих пор думали, что снаружи остались лишь мутанты.
Им говорили: “Воздух заражен”. Они верили. Им говорили: “Снимешь шлем — умрешь”. Они не снимали. Им говорили: “Там, за стенами, только смерть”. Они не задавали вопросов.
Конечно, это была ложь — такая же, как и все, что они говорили. Воздух снаружи был чистым. Но кому нужна правда, когда страхом так удобно управлять?
Их обманывали жестоко. И они не задавали вопросов. Просто уничтожали. Клали пулю за пулей в тех, кто мог бы стать их соседями, друзьями, родными.
Ян во всем прав.
А те, кто выращивал овощи под куполами, вообще не видели неба. Вот, если бы взломать систему и разрушить эти проклятые купола, показать людям мир… Все бы изменилось.
Трансляция видеоряда закончилась, появилась надпись: «Приступить к тестированию». Я проигнорировала.
Мой взгляд снова упал на Каира. Юношу надо было спасти. У меня был план, но я не хотела его применять, потому что помимо меня он отвернет Каира от всех учащихся нашей группы. Это жестоко. Но лучше так, Каир после этого перестанет со мной общаться, а значит и для отца станет не интересен. Конечно, я не хотела так, но игнор и просьбы отстать от меня на юношу не действовали.
Я сжала кулаки под партой. Посмотрела на планшет перед собой. Если я сейчас нажму “отправить”, он меня возненавидит. Но если не нажму — отец сделает с ним хуже.
Я встала и посмотрела на сокурсников. Их голографические планшеты еще мерцали в полумраке аудитории, сворачивая учебные модули. Подходящий момент.
Я коснулась экрана, открыла личную папку и нашла файл, который создала на пару дней назад. Я сделала все, чтобы файл выглядел так будто его создал Каир. Даже имя автора файла значилось как его.
Выбрав общий чат группы, я нажала “отправить”. И замерла. Сердце колотилось где-то в горле, но я лишь надменно посмотрела на Каира.
Файл ушел. Системное уведомление всплыло перед глазами: *”Доставлено всем участникам (23/23)”*.
Первым отреагировал Иван Волков:
— Что за черт? — вырвалось у него громко.
Файл назывался “Kair_K_project” и состоял из трех разделов.
Первый файл. “Субъекты_классификация_актуальная”. Таблица, в которой каждый студент группы был расписан по графам: имя, фамилия, социальный статус родителей, уровень доступа к технологиям, психологический портрет, уязвимости, рекомендованная стратегия сближения.
Напротив имени Ивана в графе “уязвимости” значилось: “Хроническое чувство неполноценности после провала на отборочных. Компенсирует через агрессию и доминирование. Рекомендация: предоставлять возможность лидировать в нейтральных ситуациях, создавать иллюзию контроля”.
Иван медленно поднял взгляд от экрана. Его лицо наливалось краской.
— Иллюзию контроля? — процедил он. — Ты создавал мне иллюзию, урод?
Каир стоял неподвижно. Он еще не понимал, что происходит, но уже видел, как меняются лица вокруг. Как Даша Соболева, самая добрая девушка на потоке, прижала ладонь к губам, прочитав свою графу: “Эмоциональная нестабильность в определенные фазы цикла. Использовать для получения конфиденциальной информации о группе. Высокая степень доверия к "понимающему другу". Рекомендация: поддерживать образ эмпатичного слушателя, фиксировать все сообщаемые данные”.
— Каир… — прошептала Даша. В ее голосе звенели слезы. — Ты…
Второй файл. “График_социальной_интеграции_КАИР”. Диаграмма, растянутая на весь семестр. Разноцветные полосы, обозначающие этапы проникновения в доверие к каждому члену группы. Ключевые точки: первая совместная игра с Марком, помощь Тому с домашним заданием по биоинженерии, “случайное” столкновение в коридоре с Лизой. Запланированные “случайности”, которые он будто бы методично реализовывал. А по факту, я их просто помнила и вписала в график.
— Этот файл я обнаружила у него в личной папке, и считаю, что вы должны знать с кем учитесь. — произнесла громко. — Смотрите, — я ткнула пальцем в проекцию, увеличивая фрагмент. — У него даже пометки есть. “Этап 3: формирование устойчивой эмоциональной связи”. “Этап 4: получение доступа к закрытым учебным материалам группы”. Он не дружить с нами хотел. Он нас каталогизировал.
По аудитории прокатился гул. Возмущенный, злой.
Каир наконец очнулся от ступора.
— Эвелин, что ты… Я не… Это не то, что вы думаете! — его голос сорвался. Он дернулся ко мне, но Марк преградил ему дорогу. Марк, который в этой самой таблице был помечен как “физически сильный, низкий интеллектуальный порог, использовать как инструмент защиты в конфликтных ситуациях”. И он это только что прочитал.
— Инструмент защиты? — переспросил Марк, нависая над Каиром. — Я для тебя был инструментом?
Третий файл. “Эвелин_Белевская_финальный_проект”. Самый объемный документ. Я специально оставила его напоследок и теперь открыла и вывела на большую проекцию, чтобы все увидели.
Это был дневник наблюдений. Поденный. Почасовой. Каждая наша встреча, каждый разговор, каждое мое слово — записано, проанализировано, разложено на составляющие.
“10:23. Эвелин отвернулась при моем приближении. Угол поворота головы 37 , длительность зрительного контакта 0.3 секунды. Интерпретация: уровень враждебности снижается (прежний показатель — 0.1 секунды). Прогресс.”
*”14:05. Эвелин использовала слово "спасибо" после того, как я подал ей планшет. Тон голоса нейтральный, интонация неискренняя. Несмотря на это, факт вербальной благодарности фиксируется как положительный сдвиг. Вероятность достижения целевого уровня близости к концу семестра: 18 % (+2 % по сравнению с предыдущим прогнозом).”*
— “Вероятность достижения целевого уровня близости”, — прочитала я вслух, выделяя строчку в проекции. — Восемнадцать процентов. Каир, ты вычислил вероятность нашей дружбы?
Я обернулась к нему.
Он смотрел на меня странно. Я ожидала увидеть страх и злость. А он склонил голову набок, скрестил руки на груди и… изучал меня. В этот момент я подумала о том, что он выглядит намного старше, чем указано в его карточке.
В абсолютной тишине, желая утвердить свою позицию и заставить одногруппников поверить, я тихо произнесла — но мой голос прозвучал неожиданно громко даже для меня:
— Каир, ты — ходячий симулятор человеческих отношений. Ты не чувствуешь. Ты вычисляешь. Угол поворота головы. Длительность зрительного контакта. Ты смотришь на меня и видишь цифры.
— Да, — неожиданно произнес он. — И, кажется, я вижу далеко не все. Эту ситуацию я не предсказал.
Его голос звучал тихо, спокойно, задумчиво.
Неожиданно ворон с его плеча вспорхнул, перелетел и уселся на спинку стула. Он развел крылья в стороны — и его глаза загорелись красным. Я никогда такого не видела.
На секунду мне показалось, что я потерялась. Мгновение — и ощущение, что я здесь и не здесь одновременно. Будто провалилась куда-то. Казалось, я совсем забыла, о чем мы говорим.
Красные глаза смотрели на меня, а мир вокруг — сокурсники, планшеты, стены аудитории — вдруг стал чужим, ненастоящим.
Меня вернули в реальность неожиданно произнесенные слова Каира:
— Ты права, — его губы тронула едва заметная усмешка. Совсем не та теплая улыбка, которой он встречал меня каждое утро. Другая, сквозящая сарказмом. — Я действительно все записывал. Анализировал. Просчитывал вероятности. Восемнадцать процентов — это был бы оптимистичный прогноз. Реальный давал всего четыре.
Он шагнул вперед. Марк, все еще стоявший на его пути, напрягся, но Каир казалось не заметил его и просто обошел. Его взгляд ни на секунду не оторвался от моего лица.
— Ты воспользовалась моим планшетом на прошлой неделе, — произнес он, и это был не вопрос. — Я помню. Ты сказала, что у тебя удалился файл лекции по биоинженерии. Я тогда еще подумал — странно. У Эвелин Белевский, не может просто так “удалиться” файл. Но я решил — пусть. Интересно же, что она будет делать дальше. — Его слова были ложью, не было этих событий. Но я не понимала как реагировать. Куда он клонит? Он остановился в двух шагах от меня. — И знаешь, что самое забавное, Эвелин? — он позволил себе короткий смешок. — Ты создала файл, которого у меня никогда не было, и подписала его моим именем. Весь этот «проект» — твоя работа. От начала и до конца. “Субъекты_классификация”, “График_интеграции” — у тебя талант к систематизации, не ожидал. Но “Эвелин_Белевский_финальный_проект” — вот это уже перебор. Слишком подробно. Слишком литературно. “Угол поворота головы 37 ” — правда? Я бы написал “ориентировочно 35-40 ”, я не настолько самоуверен, чтобы давать точные цифры без измерительного оборудования.
По аудитории прокатился новый гул — уже не возмущенный, а растерянный. Иван опустил кулаки. Даша перестала плакать и теперь переводила взгляд с меня на Каира и обратно. Марк, чье лицо только что пылало праведным гневом, нахмурился, явно пытаясь переварить услышанное.
— Ты лжешь, — процедила я, чувствуя, как холод начинает подниматься откуда-то изнутри, от самого позвоночника. — Ты просто пытаешься выкрутиться. Файл создан под твоим именем..
— О, с этим как раз все в порядке, — перебил он. — Ты и правда смогла подделать файл, чтобы он выглядел достоверно. Технически — безупречно. Умно. Но, Эвелин...
Он поднял свой планшет и коснулся сенсора над ним развернулась миниатюрная голографическая панель.
— Я веду не один дневник наблюдений. Их несколько. Хочешь, покажу?
Он развернул проекцию так чтобы каждый в аудитории мог ее увидеть. На экране появился другой файл.
“Наблюдения_ЭМ_черновик”.
Последнее редактирование: сегодня, за час до начала лекции.
“07:45. Эвелин вошла в аудиторию. Отвела взгляд. Длительность контакта: менее 0.1 сек. Вывод: враждебность сохраняется, несмотря на десяти дней непрерывного позитивного взаимодействия. Причина неизвестна. Гипотеза: внешнее давление. Субъект для проверки: отец ЭМ.”
“12:30. Столовая. Эвелин выбрала место в трех столах от меня. Дистанция больше обычной. Наблюдение: пальцы правой руки чуть подрагивают когда она берет ложку. Признак стресса или страха. Не соответствует типичной поведенческой модели. Источник стресса: не я. Взгляд неоднократно в сторону Михаила В.”
“16:10. Эвелин попросила мой планшет. Предлог: удаленный файл. Вероятность истинности: менее 5%. Вероятность подготовки манипуляции: высокая. Решение: предоставить доступ. Наблюдать за развитием событий. Возможно, выход на истинную причину ее поведения.”
Я читала, и земля уходила у меня из-под ног. Это было не похоже на мою фальшивку — грубую, пафосную, полную драматизма. Это было сухо, методично, скупо. Именно так, как он сказал бы — без “37 ”, без красивых фраз о «целевом уровне близости». Только факты. Только цифры. Только холодный, бесстрастный анализ.
И в этом анализе я была не объектом манипуляции. Я была проблемой, которую он пытался решить.
— Ты вел наблюдения, — прошептала я, и мой голос прозвучал жалко даже для меня самой. — Все это время ты...
— Да, — сказал он просто. — Я веду наблюдения за всеми, кто представляет интерес. И за теми, кто представляет угрозу. Ты, Эвелин, — и то, и другое.
В аудитории снова стало тихо — еще более гулко, чем раньше. Я чувствовала, как взгляды однокурсников перемещаются с Каира на меня. Иван, который только что хотел разорвать Каира на части за «иллюзию контроля», теперь смотрел на меня с совершенно новым выражением. Подозрение. Переоценка. Осознание.
Каир перевел взгляд на группу, и продолжил:
— Да, Даша, — сказал он мягко. — Я действительно веду записи — всех, с кем взаимодействую. Это правда. В моем настоящем файле, — он коснулся планшета, — написано: “Даша Соболева. Высокий уровень эмпатии. Оказывает значительную эмоциональную поддержку группе. Периодически нуждается в ответной поддержке. Уязвимость: излишняя доверчивость. Рекомендация: оберегать от манипуляций со стороны”.
Он встретился взглядом с Дашей и улыбнулся — той самой теплой улыбкой, в ней не было ничего расчетливого.
— Я не горжусь тем, что веду эти записи, — продолжил он, обращаясь уже ко всей аудитории. — Я привык анализировать, потому что... потому что иначе я просто не выжил бы. Но я никогда, — он повысил голос, — никогда не использовал эти записи против кого-либо. Я использовал их, чтобы помогать. Чтобы понимать, когда человеку плохо. Чтобы знать, кому нужна поддержка. И да, в том числе чтобы понимать, кому нельзя доверять.
Он посмотрел на меня:
— Ты боишься Михаила, — тихо произнес он, и это не было вопросом. — Я знаю. Я видел, как ты на него смотришь. И я знаю, что твой отец давит на тебя.
Он отступил на шаг. Потом еще на один. И, не оборачиваясь, направился к двери.
— Каир, — окликнула я, сама не зная зачем.
Он не остановился, не обернулся.
— Урок окончен, Эвелин, — произнес не громко. — Твой урок. Надеюсь, ты его усвоила.
Дверь за ним закрылась с мягким механическим жужанием. Аудитория молчала. Иван сверлил меня взглядом. Даша демонстративно собирала вещи, не глядя в мою сторону. Марк просто покачал головой и вышел следом за Каиром.
Я осталась стоять одна посреди опустевшей аудитории, похоже я сделала себя изгоем. Возможно это и к лучшему. Меньше жертв для отца.
Мой джабон пискнул и я увидела сообщение от Михаила: “Жду тебя у себя через пятнадцать минут”.