Ян

Два дня спустя. Горы Кавказа

Я стоял на выступе скалы, вжавшись спиной в холодный камень, и смотрел вниз на изумрудные складки ущелий. Едва заметные тропы вились по горным уступам шириной не более полуметра, терялись в осыпях, обрывались над пропастями. По таким могли ходить только звери или люди в зверином обличии. Четыре лапы держат лучше, чем две. Когти находят опору там, где подошва скользит. Мы уходили в эти горы много раз, и ни разу патрули Спарты не рискнули сунуться за нами. Здесь наши дома. Наша земля, на которую привел нас мой отец.

И он был мертв.

Я отвернулся, пошел выше, туда, где западный склон уходил вверх, там, на маленьком плато, мой народ устроил последний приют для тех, кто покинул землю.

Отец лежал под свежим холмиком. Маленьким. Коричневым.

Я опустился на колени и коснулся ладонью влажной земли.

— Здравствуй, — сказал я тихо, прикрывая глаза.

Его кремировали по нашему обычаю — быстро, без лишних слов, чтобы дух не задерживался в мертвом теле. Сложили сухие еловые ветви, положили тело, и мать поднесла огонь. Она не плакала. Стояла, глядя, как дым уходит в утреннее небо, и губы ее беззвучно шевелились, наверное она молилась. Она говорила, что дух не должен задерживаться в мёртвом теле, иначе он застрянет между мирами. Огонь освобождает. Я смотрел на пламя и не чувствовал освобождения. Только тяжесть. Такую, что плечи ломило. Теперь на мне лежал не только долг перед стаей, но и забота о той, кто ещё не появилась на свет, — о моей сестре. Именно в тот миг я ощутил, что моя мать носит дитя под сердцем.

Мать собрала пепел в глиняную чашу, а потом — здесь, на этом плато, среди гор — всыпала его в землю и посадила на том месте маки. Она всегда так делала. Говорила, что маки дарят покой ушедшей душе. Маки…Красивый красный цветок с ароматом той, из-за кого мой отец сейчас в земле. Той в ком мой зверь признал истинную. Аромат настолько же нежный и сладкий насколько дурманящий, аромат к которому нет доверия. Из-за нее умер мой отец.

“Возможно, она не предавала, — шепнул зверь. Тихо. Почти неслышно.” Но доводов, чтобы поверить ему, у него не было.

Я прокручивал тот день снова и снова. Каждую секунду. Каждый взгляд. Каждое слово. Если Эвелин не рассказывала о нас отцу, тогда откуда он узнал? Как он вычислил наше местоположение? Только метка могла навести спартанцев на наш след. Но ни во мне, ни тем более в Эвелин её не могло быть.

Я хотел бы верить, что это случайность. Очень хотел. Но не мог. Не складывалось.

Она предательница — и всё тут. Даже мой зверь, не мог опровергнуть. Не находил оправданий. И именно из-за нее я потерял отца… и из за меня. Не устроил бы я все эти свидания, не было бы ничего этого. Вел себя как ребенок, а сейчас…Пора взрослеть. Эвелин нет оправдания. И я теперь вожак, мне нельзя допускать ошибок.

Эвелин

Учебно-тренировочный комплекс «Гранит» располагался в часе езды от Спарты-1, на краю запретной зоны. Серое, квадратное, безликое здание буквально вгрызалось в землю и уходило вглубь.

Здание встретило меня тишиной и запахом озона. Коридоры — широкие, с низкими потолками, выкрашенные в цвет мокрого асфальта. Голые стены без окон. Только двери — тяжелые, герметичные, с электронными замками. Каждые десять метров — камера наблюдения.

“Отец здесь повсюду”, — подумала я, вжимаясь спиной в прохладную стену лифта. — “Он слышит. Видит. Знает.”

Лифт поднял меня на третий этаж — жилой сектор. Моя комната оказалась такой же безликой: узкая койка, стол, встроенный шкаф, санузел. Никаких личных вещей. В шкафу висели пять комплектов формы — серые, с нашивкой Спарты на рукаве. И пара тяжелых ботинок.

Я села на кровать, обхватила колени руками и закрыла глаза.

Перед глазами сразу же всплыло лицо Яна — в тот самый миг, когда он в последний раз посмотрел на меня.

“Зачем ты это сделала, Эвелин?”

Я обхватила голову руками, даже разрыдаться я не могла себе позволить.

***

Первые три дня я почти не выходила из комнаты. Короткие сигналы динамиков оповещали о начале занятий — я вставала, шла на лекции, сидела, смотрела в одну точку. Далее следовали тренировки, спарринги. Мне было безразлично, я возвращалась в свою комнату и смотрела на серую стену.

Моя феноменальная память, которая всегда была моим даром, теперь стала моим проклятием. Я помнила каждую секунду, проведенную с Яном. Каждое слово. Каждый взгляд. Его смех, когда я назвала его наглым. Тепло его ладони на моей талии, когда мы учились водить Стрекозу. Его голос, когда он сказал: “Ты пахнешь маками”.

На четвертый день я поняла, что если не начну действовать, то просто сойду с ума.

Мой пропуск давал доступ только к трем зонам: жилой корпус, столовая, учебные аудитории. Но после ужина, когда большинство курсантов расходилось по своим комнатам или шли в общую зону, у меня был час свободного времени, который я проводила в информационном терминале в холле.

Отец не заботился о моих умственных ограничениях — доступ к общей базе Спарты у меня был. Он знал, что я ничего не смогу сделать.

Я вошла в систему под своим идентификатором. Пальцы дрожали, когда я набирала в поиске: “Ян”, “Оборотни”, “Задержание 24.08”. Пусто. Ни одного результата. Только стандартные сводки о зачистках.

Я искала снова. Меняла запросы. Ноль.

Я сжала кулаки под столом. Да, как же так! Почему нет данных о нем? Есть данные о других пленных, но только не о Яне. Неужели Михаил их скрыл? Он мог.

Тогда я начала искать информацию о метке и наткнулась на системный лог своих собственных перемещений за последние три месяца. Замерла.

Каждый день. Каждый час. Каждое слово, произнесённое в радиусе десяти метров от меня, было записано. Метка не просто отслеживала моё местоположение — она транслировала звук. И отец это слушал. Всё.

Я не понимала, изначально метки были созданы для отслеживания параметров организма и местоположения. То есть в случае если человек попадал в беду, можно было понять его состояние и двинутся на помощь. Моя же метка была иной. Она не только передавала данные, она еще и слушала. Я оказалась полностью под колпаком отца. Вот только я этого не знала.

Я перечитала заголовки файлов. “Встреча у дуба — 10.06. Эвелин + неизвестный”. “Разговор о шахматах — 12.06”. “Крыша, закат — 01.07”.

Меня замутило. Он слышал каждое моё “я люблю тебя”. Слышал, как мы целовались, как я смеялась, как обещала вернуться.

“Тварь,” — мысленно произнесла я.

Закрыла поиск. Вышла из системы.

Я откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок.

Метка. Всё упиралось в метку.

Моя память услужливо подсунула информацию, которая однажды мне попалась в закрытых медицинских отчетах. Она вживляется в позвоночник, вплетается в нервные окончания. При попытке вскрытия — смерть. При попытке глушения — сигнал тревоги. Чтобы ее безопасно извлечь ее надо сначала деактивировать. Почему такие жесткие ограничения? Не потому что ли изначально она была создана как отслеживающее устройство? “Метка спасет вам жизнь, если вы попадете в беду,” — писалось в статьях. Очередная ложь. Я поджала губы. И все же кто-то может ее деактивировать? Возможно те кто живут вне Спарты, но пока я их найду…Все это казалось невыполнимым.

В животе громко заурчало, последние дни я почти ничего не ела. Потребности организма следовало удовлетворить. Я поднялась и направилась в столовую на ужин.

Здесь было светло и людно. Длинные столы, пластиковые подносы, запах тушеных овощей и синтетического мяса. Курсанты в серой форме сидели группами по 4-6 человек. Никто не смеялся. Никто не говорил громче шепота. В Граните дисциплина была превыше всего.

Я взяла поднос с едой и направилась к свободному столу в углу. Спиной к стене, лицом к выходу — так учили на тактике. Чтобы видеть всех, кто входит.

Я села, положила руки на колени и уставилась в тарелку.

“Ни с кем не общаться. Он слушает”, — пульсировало в голове.

Но спустя несколько секунд кто-то напротив меня опустился на стул.

Я не подняла головы. Может, просто ошибся местом.

— Привет, — раздался голос. Мужской, молодой, с лёгкой хрипотцой. — Тут не занято?

Я молчала.

— Я так и понял, что нет, — продолжил он без смущения.

Я подняла глаза.

Парень, явно старше меня. Темные волосы, падающие на лоб. Тонкие черты лица. И глаза — черные, с каким-то странным выражением. Не как у остальных. В них было что-то глубокое, казалось, что он знает что-то такое что неизвестно никому. На его плече сидел ворон. Голографический. Птица перебирала крыльями, поворачивала голову, иногда щелкала клювом, но не издавала ни звука.

Я невольно задержала взгляд на полсекунды дольше, чем следовало.

— Нравится? — спросил парень, заметив. — Это мой проект. Он наблюдает за всем и все видит. Может перемещаться на далекие расстояния и передавать информацию.

— Как будто нам для этого метки мало, — недовольно пробурчала я.

Я отвернулась.

— Я новенький здесь, — продолжил он, не обращая внимания на моё настроение. — Перевели из периферийного филиала. Говорят, тут программа интенсивнее. — Он положил на стол поднос с едой, но не притронулся. — Меня Каир зовут. Моя специализация — информационные технологии, кибербезопасность и нейросети.

— Каир, в честь города что ли?

Он странно улыбнулся:

— А может быть город назвали в честь меня? — и тут же перевел тему, — А у тебя? — спросил он легко. — Что за специализация? Боевая подготовка, наверное? У тебя осанка как у военной.

— Я не разговариваю, — сказала я, не глядя на него. Голос прозвучал глухо.

— Ну, я уже слышал твой голос, но при этом говоришь, что не разговариваешь, — усмехнулся Каир. Ворон на его плече наклонил голову и уставился на меня крошечными светящимися глазами.

Я промолчала.

— Ладно, — он взял вилку, поковырял гарнир. — Я никого не знаю. Ты, кажется, тоже одна. Может, объединимся? Не в смысле… дружить. А просто — кто-то, кому можно кивнуть в коридоре.

Я подняла на него взгляд. В его глазах не было угрозы. Только живое, искреннее любопытство. И ещё что-то, чего я не могла определить. Настороженность? Или, наоборот, открытость? Да, какая разница, дружба для меня это недопустимая роскошь.

— Извини, — сказала я, вставая. — Мне нужно идти.

Я взяла нетронутый поднос, отнесла к утилизатору и вышла из столовой, чувствуя спиной его взгляд.

Ну, и визуал Каира :)