Смех У. всегда звенел так, что казалось, он зарождался в каком-то глубинном и полноводном источнике. Этот смех сопровождал в основном собственные шутки У.; и когда какая-нибудь из них особенно удавалась, то и вправду невозможно было понять, смеялся ли У. над оказанным этой шуткой действием, над её поводом или же над тем и другим сразу: он наслаждался своими высказываниями и мыслями так, будто единственным их предназначением было его собственное удовольствие.

Видели бы вы, как У. появлялся в гостиной и затмевал всё и вся величием и непринуждённостью манер, словно становясь живым воплощением века Людовика Великого[56] или Людовика Возлюбленного[57]. Вместе с ним в залу входили власть и авторитет, равно как и небрежная элегантность, играючи переходящая от строгости к задору, – словом, в любое общество он привносил «особенности».

Кроме того У. был знаменит тем, что французы называют «тонким остроумием». Так, когда он приехал в Париж, остроумие отражалось во всех его добродетелях: разностороннее, искрящееся, «провоцирующее»; оно переливалось из одной его черты в другую, летя и сверкая, словно светящийся шар. Его ирония и парадоксальность были внезапны и непредсказуемы, точно какое-нибудь пасхальное яйцо, что, разбиваясь, рассыпается на тысячи ангелочков и дьяволят. Такое действо надолго бы заворожило любого мечтателя, но только не У. – он лишь подбрасывал яйцо, украшенное султаном, в воздух и от души хохотал над своим изобретением! Ведь остроумие У. и было самым удивительным изобретением, на которое только способно незаурядное воображение… Именно воображению У. подчинял всё остальное, и его меткие высказывания никогда не звучали преувеличенно, подчёркнуто, чересчур многословно; «великий собеседник» отнюдь не слыл «балаболом», он был самым страстным игроком и самым далёким от формализма оратором.

Об этом мало кто знал, поскольку У. старался полностью соответствовать своей роли в обществе: роли в высшей степени элегантной, яркой и поистине незыблемой. В этом смысле в нём не было ни намёка на грубость, он очень дорожил своим noli me tangere[58], не имеющим ничего общего с надменной «отчуждённостью» какого-нибудь Виньи[59], однако он достигал неменьшего эффекта благодаря собственно игре, этому ослепительному впечатлению, проводящему «черту» и создающему «круг» благодаря своему юмору.

Те, кто знал У. если не слишком близко и хорошо (что значило бы общаться с ним, отказавшись от собственного мнения, дабы опуститься в некотором смысле на низший уровень чувств – к чему сам он был совершенно не способен), то хотя бы в домашней обстановке, и кому удалось не вызвать у него неприязни и, как следствие, не охладить его к себе, вспоминают не его душевные качества, а именно юмор – настолько открытый и заразительный, что он казался чувственной опорой самой души, распространяясь и оживляя всё вокруг энергией и силой страсти.

Такого У. – восхитительно живого, движимого единственно своим прекрасным, разносторонним, великим естеством – мы не знали.

Ведь дома, после того как У. сполна отдавал всевозможным светским кругам, королём которых он был (за что его часто обвиняют в тщеславии, как будто у великих не может быть недостатков), этот удивительный свет жизни, заставляющий головы поворачиваться, а беседы стихать, – после такой блистательной поры наступали дни депрессии, разочарования, сплина, и тогда он чувствовал себя, как говорят англичане, ineffably bored[60], опустошённым. Очарование его характера отказывало ему в те неприятные мгновения, когда приходилось «платить по счетам», – У. всегда говорил, что самая большая беда в жизни – это необходимость всегда платить по счетам – он лишался настроения, становился хрупким, словно раненным. Он нуждался в заботе и женской ласке, превращаясь в избалованного ребёнка с грустной улыбкой…

Впрочем, с 1890 года он, подобно многим нервным личностям, которые боятся провалов в психическое небытие, держался за счёт стимулирующих средств; в те годы с ним даже случился припадок, скорее всего, delirium tremens.

Но У. всё-таки удавалось достаточно быстро выходить из этого состояния тишины и одиночества: всё увядшее в нём вдруг оживало, просыпалось от спячки, и возникало ощущение, что силы его рождались заново, его самодостаточность крепла; любой тихоня почувствовал бы в этом пробуждении, в этом возвращении ярость дикого зверя, неподвластную никаким сомнениям мощь, силу воли, которую уже ничем не сломить. Сражённый наповал дух восставал в его эгоизме, в его гордости – торжественно и властно: и это был самый настоящий У., если так можно выразиться, У. без прикрас. Царственная осанка, величественные движения, звучный голос – он вновь представал перед публикой. И стоило ему только увериться в своей силе, как он обрушивал на окружающих весь неукротимый поток очарования, перед которым никто ещё не мог устоять.