Дело было в воскресенье под навесами в Берлине, когда фройляйн Анна вдруг услышала рядом с собой шёпот:

– Я поистине за то, чтобы огуречный салат не применялся для чистки обуви.

Привычная ко многому, поскольку её детская кроватка стояла в Веддинге, фройляйн Анна остановилась без малейшего удивления и оглядела наглеца:

– Что вам нужно? Будьте любезны, валите отсюда!

Руки Гульке, которому работа на огорошивании всегда удавалась успешнее всего, уже беспокойно бегали по швам, будто не зная, за что ухватиться. Затем он с самообладанием сказал:

– Моя фамилия Гульке. Фриц Гульке. Я – корабельный цирюльник в компании Ллойда, а во всём прочем я здоров и не вчерашний.

– Я тоже не вчерашняя. Но приличная. Поэтому валите-ка отсюда к чёрту!

– Дайте мне его адрес.

Фройляйн Анна выжала свой набрякший презрением взгляд на плечо Гульке и зашагала ещё энергичнее.

Гульке храбро держался рядом, а поскольку он увидел, что его обычные приёмы на сей раз не срабатывают, ему пришлось привлечь более редкое и сильнодействующее средство:

– Скажите, а вы знаете Гундельфинка?

– С какой стати я должна его знать?

– Ну, Гундельфинка?

– Нет, не знаю.

– Вот и зря. Классный парень. Высокий и влюблён в вас, что весьма прискорбно, видит бог, – бойко врал Гульке.

– Это вам Гундельфинк сказал? Ну что же. Но что-то я его не припоминаю…

– Ну, такой длинный верзила из мясной лавки в Темпельхофе, никогда не выходит из дома без стоячего воротничка. Классный парень.

– А у меня зато манжеты, мать моя. – Тем не менее, в уголках глаз фройляйн Анны и в тонких морщинках уже заиграло чувственное любопытство.

Зоркий бдительный взгляд Гульке уловил эту тихую искорку внутренней перемены и моментально раздул её, расширив свой план:

– Вчера вечером сижу я себе мирно на своей юмористической части тела, и вдруг является ко мне старая Шюнеман, дама, у которой он на постое, и говорит: «Гульке, ты мне должен заплатить, иначе ему крышка». Гундельфинку то есть. Крышка? – думаю я себе. И: это Гундельфинку-то?

– Ах, какое мне дело до вашего Гундельфинка? – Свежие губки фройляйн Анны недовольно скривились.

– Есть дело, видит бог, есть. Он хотел немного подкачаться, этот сопляк, с одним продувным типом, и обломался. Ящик-то оказался пустой, полиция не дремала, и теперь он сидит в надёжном месте и поджидает более подходящего экспресса.

– В последний раз вам говорю: отстаньте от меня, не то… – Тем не менее до фройляйн Анны что-то, наконец, дошло, и ей стало немного не по себе.

– …не то что будет? Спасибо, запятая. Вам что, совсем безразлично, получите ли вы назад от Гундельфинка ваши письма?

– Письма? Но я совсем не знаю этого парня. – Полная белая шея фройляйн Анны покраснела пятнами. Она пожала плечами, просвечивающими сквозь блузку.

– Ну-ну-ну… А если подумать как следует? Я, кстати, хороший парень и кавалер. Вам достаточно сказать одно слово, моя бесценная фройляйн, и…

Быстро нарастающий страх фройляйн Анны сказал это слово, и не только это, а гораздо больше слов, когда они с Гульке сели за стол под навесом номер три.

Таким образом Гульке узнал о любовной связи фройляйн Анны с одним приказчиком из торгового дома Титц; как тот обманул её, одолжив у неё денег, а когда она была уже на шестом месяце беременности, бросил её; и что звали его, подлеца, Пауль Бирбаум. Затем Гульке узнал, что её недавним прошлым был элегантный студент с Виттенберг-платц 2/II, который, однако, тоже повёл себя не лучшим образом, подарив ей золотой браслет, который оказался обыкновенной подделкой, и вообще много раз оставил её в дурах, что нанесло её гордости большой урон.

Короче, Гульке узнал очень много и потому не раздумывая заплатил за два светлых пива фройляйн Анны. Вечером они ужинали у Ашингера, потом сходили в кино, потом в кафе того же Ашингера и, наконец, пришли в подлестничную комнатку Гульке на Большой Франкфуртской улице.

Фройляйн Анна покинула его в четыре часа утра – после того, как почти добровольно отдала ему тридцать марок, что были у неё с собой: чтобы устроить отъезд Гундельфинка и не попытавшись даже робко заикнуться о том, чтобы он проводил её, так сильно она боялась вызвать недовольство Гульке и не получить назад свои письма к Гундельфинку. Она давно уже решила, что Гундельфинк – это и есть тот долговязый парень, который полгода назад несколько недель злоупотреблял её расположением и которого, судя по всему, звали вовсе не Франц Нюлер. Поэтому она, хоть и предпочла бы получить всё по почте, согласилась на рандеву с Гульке в следующее воскресенье в Тиргартене.

Следующую за этим приключением неделю Гульке заполнил многочисленными визитами, которые он начинал всегда одними и теми же словами:

– Я брат фройляйн Анны Плюшарски, поварихи господина советника юстиции Мандельштуля на Рёкнитцер-штрассе.

К субботе он уже получил: от Пауля Бирбаума – пятьдесят марок, под безобидной угрозой устроить скандал в торговом доме Титц; от господина студента юстиции Ганса Тиссена, Виттенберг-платц 2/II, с намёком на заявление в полицию из-за обмана и из-за соблазнения – сто марок; от Франца Нюлера – пощёчину; и от Марии Хуфке, которая поспособствовала устранению последствий Бирбаума, – все её сбережения, сто девяносто марок, при этом он обезопасил себя тем, что сообщил ей, будто его сестра по его настоянию сменила Берлин на более спокойный Эрфурт.

На следующий день он появился в Тиргартене в точно назначенное время и одетый с особой тщательностью.

Фройляйн Анна уже поджидала его и тотчас, не ответив на его пространное приветствие, потребовала назад свои письма к Гундельфинку.

Гульке мимоходом рассказал, что Гундельфинк держит их в чемодане, который стоит в Магдебурге; но он пришлёт их ей через неделю, после того, как отбудет в Гамбурге свой вынужденный простой.

Фройляйн Анна улыбалась в высшей степени странно и чертила на песке затейливые круги своим ярко-красным зонтиком от солнца.

Гульке, почувствовав себя не вполне уверенно, предложил ей прогуляться по самой оживлённой части Тиргартена.

Фройляйн Анна внезапно весело рассмеялась и принялась дико махать в воздухе своим зонтиком.

Не успел Гульке этому удивиться, как из-за дерева выскочил Франц Нюлер, бросился на него, схватил его за запястья так крепко, что трость и тонкие перчатки упали на землю, и зашипел:

– Вот ты и попался, мошенник! Сейчас же давай сюда деньги!

А дело обстояло так: фройляйн Анна случайно встретила Франца Нюлера на улице, тот язвительно поведал ей о её бессовестном братце; и если она ещё раз посмеет клеветать на него знакомым или родственникам, то… Фройляйн Анна, в которой тотчас зародилось определённое подозрение, попросила дать ей описание этого братца и после этого уже больше не сомневалась. Поэтому они договорились поймать Фрица Гульке в воскресенье в Тиргартене.

Нюлер, обладающий медвежьей силой, приволок Гульке в его комнату на Большой Франкфуртской улице и забрал у него там шестьдесят марок, мужское пальто и пару ботинок, после чего распрощался, погрозив кулаком.

Фройляйн Анна, поджидавшая результата на улице, с улыбкой бросилась ему навстречу.

– Этот вор всё растранжирил. Десяток марок да вот вещички – и это всё. – И Нюлер скрылся за ближайшим углом.

Фройляйн Анна осталась стоять, обескураженная, ни с чем; она устало привалилась к стене дома и печально смотрела в небо, как вдруг заметила пробегающего мимо неё Гульке.

– Подлец! Оборванец! – крикнула она ему вдогонку.

Гульке остановился, повернулся и медленно двинулся к ней:

– Что вам ещё будет угодно, моя любезнейшая?

– Мои тридцать марок, ты, босяк!

Гульке тотчас сориентировался и дьявольски ухмыльнулся:

– Если ты, дура, хочешь что-то получить от меня, в другой раз подсылай кого-нибудь другого, а не этого хмыря.

– Что-о-о? – Фройляйн Анна замахнулась своим зонтиком.

Гульке, посмеиваясь, уклонился и пошёл своей дорогой: как-никак, своё реноме он спас.

Однако через два дня Мария Хуфке, которой почудилось, что во всей этой истории что-то неладно, появилась на кухне, где фройляйн Анна работала поварихой.

Это была картина. Которая завершилась тем, что обе вцепились друг другу в волосы и побили немало посуды, с криками катаясь по полу.

На следующий день фройляйн Анне пришлось расстаться со своей работой у советника юстиции Мандельштуля.