далось нелегко. Уже семь месяцев и двадцать девять дней студент Крутцингер прилагал к этому все старания с использованием всего слышанного и читанного в части соблазнения, с достойным удивления упорством, но безуспешно.

Наконец, только что проведя трюк Казановы с привлечением подруги, чтобы в её присутствии сделать жертву ревнивой и тем самым более уступчивой, с расходами в 50 крон и с полной безрезультатностью, он пришёл к мысли, которая лежала на поверхности: действовать самостоятельно.

О том, что у каждого человека есть своя слабость, Крутцингер знал; а несколько часов назад узнал, что слабость Миззи состоит в романтическом преклонении перед находчивостью и присутствием духа.

Крутцингер это свойство не ценил: присутствие духа держится лишь на готовом здравом смысле, говаривал он, хотя оно без сомнения может считаться весьма похвальным качеством среди чёрствых сухарей, интересующихся только своей профессией; но тот, кто может растеряться в ситуации, наверняка обладает более тонким устройством, нежели тот, кто с нею блистательно справляется.

Теперь же Крутцингер хоть и не переменил своего мнения, но больше не держал это свойство с гордым презрением при себе, а проявлял его таким образом, что вскоре снискал не только славу чрезвычайно остроумного и интересного человека, но и безоговорочное расположение Миззи.

Случилось это так: во время одной прогулки с Миззи по главной улице Видена Крутцингер без всякого умысла рассказал, как он год назад спас своего дядю Польди Шляйера от ужасного конфуза. Когда он с дядей Польди, который под фамилией Клингер остановился в одном маленьком отеле с барышней из берлинского Риксдорфа, сидел однажды вечером в вестибюле, к их столику подошёл кельнер и громко объявил: «Господина Шляйера просят к телефону». С секунду они в отчаянии смотрели друг на друга, пока, наконец, Крутцингер, фамилию которого в отеле не знали, не вскочил без слов и не побежал к телефону, где сообщил одной даме, оказавшейся впоследствии свояченицей дяди Польди, что господин Шляйер в этом отеле не живёт.

Той перемене, которую произвела эта история на обычно довольно неподвижном лице Миззи, Крутцигер сильно удивился. Её полные красные губы разъехались, глаза загорелись и посмотрели на него с восторогом.

Этот неожиданный эффект занимал Крутцингера долго и интенсивно, и на следующую после этого события ночь он вдруг медленно поднялся с кровати, сел на стул и принял решение отныне при всякой возможности проявлять находчивость.

Поскольку в течение всей следующей недели ему такой возможности не представилось, он не поколебался просто-напросто организовать такую возможность. На сей раз он с презрением отверг привлечение к делу книг и друзей, забился в угол своего постоянного кафе, укрылся газетой и часами ломал себе голову.

И первый же его приём оказался мастерским.

В один из хмурых осенних вечеров, предвещавший очень тёмную ночь, он повёл Миззи в Верингскую народную оперу, да к тому же на представление «Вольного стрелка», а на обратном пути выбрал дорогу через пустынный тёмный переулок Пфланцер-гассе. Тут он, и без того не особо разговорчивый в этот вечер, вообще замолчал, но зато стал громко топать, будто хотел отогнать ночные страхи. Мельком глянув в лицо Миззи, он опознал в нём прогрессирующую тревогу.

Внезапно впереди из бокового переулка вынырнул мужчина и медленно зашагал перед ними.

Крутцингер молчком кивнул Миззи на внушающего страх пешехода.

Миззи содрогнулась.

Мужчина шёл всё медленнее: не было сомнений, он хотел подпустить их ближе.

Крутцингер осторожно выказал смущение, замедлил шаг и вцепился Миззи в локоть, который тут же задрожал.

Но он вдруг решительно вскинул голову и прошептал:

– Ну, погоди, парнишка! Идёмте, Миззи! – и зашагал быстрее.

Он сумел устроить так, что оказался между фонарём и жутким прохожим.

В тот момент, когда его длинная тень обогнала того человека, Крутцингер отвёл руку из-за спины и опустил её, сжав кулак и вытянув лишь указательный и средний пальцы.

Мужчина вздрогнул, помедлил пару секунд, а потом метнулся в тень дома и скрылся. Он принял указательный и средний пальцы Крутцингера за дуло револьвера.

Миззи, учащённо дыша, прижалась к локтю Крутцингера.

Когда они, наконец, вышли на Верингер-штрассе, она тихо сказала:

– Какой вы находчивый, Руди! – и заглянула глубоко ему в глаза.

Крутцингер блаженно, но и с несказанным удовлетворением, потупился: страшный человек обошёлся ему в двадцать крон и в три часа уговоров, которые понадобились, чтобы сломить упорное недоверие мужчины.

Через два дня Крутцингер отправился с Миззи к Демелю. Когда, поужинав, они уже собрались уходить, Крутцингер с досадой обнаружил, что забыл дома деньги. Миззи с улыбкой раскрыла свою сумочку. Но портмоне там тоже не оказалось. Крутцингер предусмотрительно вытащил его незадолго перед тем. Что делать? После короткого сощуренного раздумья он велел Миззи дожидаться кельнера стоя. После того, как тот потребовал с них три кроны восемьдесят геллеров, Крутцигер сильно наступил ему на ногу. Парень чуть не вскрикнул от боли. Крутцингер долго извинялся, раскаянно и проникновенно, и ещё проникновеннее суетился вокруг бедняги, а когда тот немного опомнился от боли и внезапности, Крутцингер похлопал его по плечу и снисходительно сказал:

– Я дал вам пять крон. Сдачу оставьте себе – в возмещение за причинённую боль. До встречи!

На улице Миззи смотрела на него уже с нескрываемым восхищением. Он был для неё теперь немногим меньше первоклассного авантюриста.

Между тем Крутцингер действительно изменился за последнее время. Он стал не только мужественным, но и нахальным, причём настолько, что его наглость требовала отдельного мужества.

Так, он однажды крикнул одному знакомому, который робко поздоровался с Миззи:

– Слушай, сейчас же отведи себя домой и больше никогда не выпускай одного на улицу!

А знакомому художнику, который, рисуя Миззи, сидел в кафе за соседним столиком:

– Носить на шее свадебное платье своей матери – это бесчеловечно.

А официанту:

– Да вы похожи на послед своего брата!

А одному старому, очень популярному, но совершенно лысому актёру через столик:

– Эй, парень, да надень же шляпу! Разве можно позволять своей заднице разгуливать голышом!

Не будь предыдущих подвигов Крутцингера, Миззи, может быть, возмутилась после первой же из этих наглых выходок; но теперь она воспринимала эти выходки как выражение сильной, неукротимой, короче, во всех смыслах выдающейся личности.

Крутцингер, теперь уже не сомневаясь в успехе, мог бы безотлагательно приступить к атаке. Но, принимаемый всюду с особым респектом как человек, которого боятся, и осыпаемый похвалами, он хотел как следует насладиться временем чистой подготовки.

Но однажды вечером, появившись у Миззи, не особенно обдумывая последствия, он принёс на себе светлый женский волос. Этот волос неброско пролегал от плеча к нагрудному карману пиджака и был вырван у горничной его родителей.

Увидев этот волос, Миззи вскрикнула с великим удивлением, сощипнула его двумя пальчиками, подняла на свет и, частью с плохо скрытой досадой, частью с ещё хуже разыгранным лукавством, накрутила его на палец:

– Э, да господин Руди водит знакомство с блондинками.

На что Крутцингер прикинулся смущённым, но потом поведал следующую заготовленную сказку: якобы прошлой ночью он оказался свидетелем, как пьяный студент приставал к молодой девушке, и, поскольку та очутилась в городе без жилья и отказалась идти в отель, он привёл её к себе. Вот и всё.

– Но волос на плече? Эй! – сердито воскликнула Миззи.

– Ах, она так плакала. Не мог же я её оттолкнуть!

– Вы её целовали, Руди, – Миззи, учащённо дыша, облизнула свои полные губы.

Крутцингер ловко вывернулся:

– Нет. Она меня.

– А потом? Что было потом?

– Больше ничего. Я не хотел. – Крутцингеру удалось заглянуть в лицо Миззи с дикой страстью.

Миззи, густо зардевшись, опустила головку. Грудь её вздымалась. Руки теребили передник.

И вдруг она, всхлипывая, бросилась Крутцингеру на шею.

Поскольку её родители были в театре, соблазнение Миззи состоялось.