Женщины в их сугубо мужской клуб не допускались, но для Инги капитан сделал исключение. Девчонка отлично себя проявила в деле и заслуживала того, чтобы узнать историю от и до. Включая вишенку на торте. Ну и вообще, когда планируется фокус с разоблачением, всегда лучше, если дама присутствует. Может смягчить неожиданную реакцию. Тем более что с Кречетом (возможным проблемным звеном) у медсестры явно намечался роман. Ну а у самого Макса не исключался конфликт, который очень бы не хотелось доводить до разрыва.

Собрались в гостиной. За тем же столом, где проводили тренировки знатоков, – только волчок и сектора хозяин убрал. Бордовое сукно, хрустальные бокалы с соками-минералками (никакого, конечно, спиртного).

Первым слово получил Кречет.

– Рассказывай с самого начала, – попросил капитан.

Парень бросил быстрый взгляд на Ингу и в смущении начал:

– В шестнадцать лет, в девятом классе, я отчаянно влюбился…

Девушку звали Юля, и была она во всех отношениях неземной. Инопланетно легкая, в глазах мерцают звезды. Энергия Марса, нежность Венеры, интеллект Меркурия. Да и просто затмевала всех, словно солнце.

Была постарше, к нему относилась ласково, но чуть отстраненно. И он боялся, все время боялся: ускользнет, словно падающая звезда.

Так и случилось.

Поначалу Кречет смиренно принял ее выбор. Где она и где он? Избранник Юлии – взрослый успешный мужчина.

Но Юлина мама (в отличие от дочки земная, почти деревенская) питала к недавнему школьнику, а теперь студенту первого курса мехмата МГУ теплые чувства. Часто по-соседски (жили рядом) зазывала на чай. От нее и узнал: не любовь тут. Ошибка. Даже звезды их совершают. Юля купилась на корзины роз, красивые слова. И забеременела. А мужчина немедленно предложил ей руку и сердце.

– Но она хотя бы любит его? – уныло спросил Кречет.

Мать вздохнула:

– Я воспитывала ее правильной девочкой. Говорила всегда: аборт Боженька не приемлет. Вот Юля и поступила точно по моим заветам.

– Я б ее и с чужим ребенком взял! – полыхнул он.

– Ты студент, – вздохнула. – А он – солидный человек. Бизнесмен.

Жил только почему-то в Юлиной квартире (ей от отца досталась). И ее деньги (тоже папино наследство) без раздумий вкладывал в свое дело.

Все советовали Кречету забыть предательницу. И он бы забыл. Но Юлина мама продолжала приглашать его в гости и рассказывала все больше и больше тревожного.

Юля несчастлива. Раньше была светлая, солнечная, а сейчас часто хмурится, плачет. Муж уверен: депрессия у нее. А то и что похуже – психоз.

– У Юльки-то? Никогда не поверю! – возмутился Кречет.

– Говорит, после родов началось. Хотя, как по мне, обычная хандра. Давал бы муж возможность отдохнуть, чтобы не целыми днями с ребенком сидеть, – все само бы прошло.

Однако слово супруга оказалось решающим, и Юлю положили в частную клинику. Послеродовой депрессией не обошлось. Поставили диагноз – даже не послеродовую депрессию, а биполярное расстройство.

– Да это он ее довел! – полыхнул Кречет, когда узнал. – Пусть разводится! Я институт заканчиваю, по работе – пять предложений, два за границей. Поженимся, Мишку усыновлю, и не вспомнит даже про свое расстройство!

Сама Юля – верная жена – отношений с ним не поддерживала, считала, нечестно по отношению к супругу. Но мама проявила хитрость – и они встретились. Будто бы случайно.

Едва взглянул – снова погиб.

И с восторгом увидел: ее когда-то отстраненные глаза тоже радостно полыхнули.

Какое, к дьяволу, биполярное расстройство?! Она банально несчастлива! А с ним – своей половинкой – расцветет краше прежнего.

Юля пыталась его убедить: не делай, мол, глупости, зачем тебе хомут, чужой ребенок?

– Почему чужой? – искренне возмущался Кречет. – Мишка – твой, а значит, и мой тоже!

Одна из вакансий предполагала переезд в Канаду. Хорошая зарплата, служебное жилье. И семью с собой можно взять.

– Давай разводись быстрее. Диплом защищу – и уедем вместе, – искушал. – Золотых гор поначалу не будет, но я все силы положу, чтобы обеспечить тебя как королеву.

Она серьезно ответила:

– Не в деньгах счастье. Я за тобой куда угодно поеду. Хоть на Чукотку.

И подала на развод.

А через неделю покончила с собой.

Никакой записки и никаких вроде бы причин.

Мать добивалась, чтобы возбудили уголовное дело.

Но получилось настоять лишь на посмертной психиатрической экспертизе. Врачи подтвердили диагноз, а суд постановил: никто в Юлиной смерти не виноват.

– Поначалу я хотел мстить лично мужу, – горячо говорил Кречет. – Строил планы в духе графа Монте-Кристо – уничтожать постепенно, со смаком. Сначала разрушить бизнес, потом убить его самого. Но Юлина мама меня не поддерживала. Она считала: виноват здесь не супруг. Точнее, так: он только заплатил, а угробили психиатры. Потому что не было у Юли ни серьезной болезни, ни оснований с собой кончать. И тогда я начал работать в этом направлении. Фамилию Юлиного доктора, конечно, знал. Светило. Главный врач известной психиатрической клиники. Но пока не познакомился со знатоками, – благодарный взгляд в сторону хозяина дома и остальных слушателей, – понятия не имел, как к нему подступиться.

Сама судьба привела его тем вечером в дом Макса. Все счастливо совпало: что заказчик оказался приятным человеком, как и он, любил шахматы, обладал необычным хобби – руководил командой знатоков и как раз искал шестого игрока.

А когда Кречет узнал профессии двух членов коллектива – сомнений у него не осталось вовсе.

Дело Юли вынесли на общее совещание и единогласно решили: команда готова применить все свои знания и возможности, чтобы расследовать его.

– Но зачем это вам? – растроганно спросил Кречет.

– Чем не задачка для мозга? – усмехнулся бывший опер, а ныне частный детектив Андрей. – Да и времени у нас будет куда больше, чем стандартная минута.

А Макс добавил:

– Как считал Виктор Гюго, всякий клинок – оружие обоюдоострое. Кто ранит другого, будет ранен и сам. Не подобает оставлять зло безнаказанным, если за него можно воздать. Я достаточно заработал, чтобы потратить часть денег на благо людям.

– Вы все просто удивительные, – благодарно прошептал Кречет.

…Когда с помощью Славы, сотрудника управления «К», он получил доступ к историям болезни пациентов, дело начало быстро обрастать новыми подробностями – как конкретно избавлялись от неугодных родственников. Самоубийства пациентов (случай с Юлей) происходили нечасто, но признание недееспособным – пожалуй, даже хуже, чем смерть. Однако такое решение принимает суд, в психиатрической экспертизе обязательно участвует сторонний врач, не из Баженовки, и маловероятно, что все они в деле. Значит, чтобы заключение выглядело убедительным и суд бы с ним согласился, человек действительно должен выглядеть сумасшедшим. Только можно ли свести с ума нормального, если использовать лишь психологическое давление и препараты из официальной психиатрии?

Кречет был уверен: нет. Трагедия с Юлей – яркий пример. Он считал: существует препарат, который целенаправленно разрушает психику и провоцирует людей на отчаянные поступки.

– Но дают его не всем подряд, а осторожно и крайне избирательно. Поэтому я стал искать случаи, когда недееспособным признают пациента именно из богатой семьи и без серьезного психиатрического диагноза с детства. Акцент сделал на женщинах, у кого до брака собственные средства имелись.

– Почему именно на них? – вмешалась Инга. – Разве не может какая-то ушлая провинциалка своего богатого мужа объявить психом?

Кречет улыбнулся:

– Как-то исторически сложилось: мужчины это оружие используют чаще. Вспомним фильм «Газовый свет» хотя бы. Когда женщины злы на мужчин, они обвиняют их в бессердечности. Когда мужчины злы на женщин, они объявляют их сумасшедшими.

– Это кто сказал? – заинтересовался хозяин дома.

– «Нью-Йорк таймс».

– Настоящий знаток, – похвалил Макс.

Кречет кивнул:

– Да, в тему я погрузился с головой. Тоже, наверно, психическое отклонение. Но после смерти Юли для меня жизнь всякий смысл потеряла. Сначала вслед за ней хотел. Удержался, счел слабоволием. Но к прежнему modus vivendi[26] не вернулся. Отклонил все предложения по работе, убрал свой красный диплом в шкаф, все деньги, что к свадьбе успел накопить, потратил на мотоцикл и устроился курьером. Пытался сам как-то подобраться к клоаке – но только и смог досье подозрительных случаев собрать. Из открытых источников. А потом мы познакомились с Максом. Случайно.

Инга в этот момент перевела взгляд на хозяина дома и увидела: в его лице что-то неуловимо изменилось.

Подозрительных историй болезни из клиники имени Баженова у Кречета набралось больше десяти. Но как доказать свою гипотезу, он по-прежнему не знал. После признания пациентов недееспособными их быстро переводили – иных в дорогие частные пансионаты, а кого и в государственные богадельни. Как туда попадать? Как вступать в контакт с пациентами? И даже если с ними пообщаться – кто будет слушать обвинения людей, официально признанных сумасшедшими?

Но в начале июня сложилась почти уникальная ситуация: в Баженовке одновременно находились три вероятные жертвы. Одну из них уже лишили гражданских прав, две другие находились на стадии судебно-психиатрической экспертизы по постановлению суда. И тогда Кречет решил: ему надо самому попасть в эту клинику. Попробовать поговорить с несчастными женщинами. Постараться взять у них кровь на анализ. И возможно, схватить организатора преступной схемы за руку.

На свой страх и риск действовать не стал. Обсудил с Максом. Думал, тот станет отговаривать, но капитан неожиданно поддержал. Посоветовал схему: устроиться в больницу санитаром. А частный детектив Андрей и сотрудник управления «К» Слава помогли сделать документы.

Так он стал Анатолием Птицыным. Студентом-старшекурсником второго меда. Их охотно берут в качестве младшего медицинского персонала. В женское отделение, правда, попасть не удалось – взяли в мужское. Но Кречет полагал: главное – внутрь больницы попасть. А дальше он сможет и с пациентками познакомиться, и с нужными людьми из персонала отношения завязать. У обычного санитара, понятное дело, нет доступа к медицинским картам, назначениям врачей и записям на диагностические исследования. Однако у Кречета имелись собственные возможности. И он буквально на ходу придумал шикарный план.

Кречет виновато взглянул на Ингу:

– Помнишь, как мы первый раз встретились? У кабинета ЭЭГ? Это не случайно получилось. Мне дали поручение: отвести туда Филиппа. – Для остальных уточнил: – Парнишку из моего отделения. В пятницу, к двум. В карте пациентки из женского – Маргариты Махаевой – имелось назначение туда же. Только на понедельник. Три дня спустя. И тогда я сымпровизировал. Перенес ее запись – на пятницу. Чтобы увидеть Маргариту своими глазами и понять, в каком она состоянии.

Инга растерялась:

– Вот, блин! Значит, все-таки неспроста! А я-то еще тогда удивилась! Запись есть, но лечащий ничего не говорил, хотя обычно предупреждает. Хотела уточнить, а его в отделении нет. Ну и решила: пока начну искать, время пропущу, не дай бог, вот тогда разорется. И повела…

Она сердито взглянула на Кречета:

– То есть ты ко мне изначально из-за пациентки подкатывать начал…

Тот виновато склонил голову:

– Что делать оставалось? На нее едва взглянул, сразу понял: толку не будет. Поэтому решил: через тебя буду к Махаевой подбираться.

– Но ты тогда, получается, и про триггер знал? – спросила удивленно. – Про эти два сапфира?!

Кречет покосился на хозяина:

– Про сапфиры не знал. Только о том, что светлый промежуток может случиться в любой момент. И по любой причине.

– Подожди-подожди, – потребовала Инга. – А кто тебе про это сказал?

– Наш капитан. Макс. Максим Фадеевич, – кивнул на хозяина.

Медсестра повернулась к нему:

– Вы психиатр?

– Клинический психолог.

Вроде бы должен лицо держать в силу профессии, но снова ей показалось: не в своей тарелке хозяин.

Поэтому Инга решила продолжить тему:

– У настоящих психбольных светлых промежутков не бывает – только выход в ремиссию. Я правильно рассуждаю?

Макс смутился еще больше:

– Да.

– А светлые промежутки могут быть только у тех, кто здоров и получает препарат, о котором говорит Толик? – Она по привычке назвала его тем именем, под которым узнала, и поправляться не стала.

– Я так предполагал, – кивнул хозяин дома.

Кречет в растерянности обернулся сначала на нее, потом на Макса. Нахмурился, спросил:

– Но откуда вы это знаете?

Хозяин хлопнул ладонью по сукну:

– Эх, весь сценарий мне развалили. Ладно, что с вами поделать. Скорректируем планы. На прямой вопрос – прямой ответ.

Макс медицину всегда и обожал, и боялся. С одной стороны, хотелось стать светилом-хирургом или, допустим, маститым, уважаемым психиатром. Но только ежели в руке скальпель – точно будет и собственное кладбище, а значит, и моральные страдания, и, наверное, судебные иски. А в психиатрии, прежде чем дорасти до частного приема с солидным чеком, придется сполна отпахать с настоящими сумасшедшими, в диспансере или в клинике. Да и в любой другой медицинской специальности неизбежны бессонные ночи, слезы пациентов и родственников.

И тогда он решил поступать на клиническую психологию.

Избежать государственной медицины, впрочем, не удалось: в частные клиники свежеиспеченного выпускника по специальности «Патопсихологическая диагностика и психотерапия» никто брать не хотел. Поэтому начинать пришлось с обычной психушки.

Студентом бывал на практике и тогда казалось: сюрреалистичное, очень страшное место. Но когда начал погружаться в работу, с удивлением обнаружил: настоящих сумасшедших среди его пациентов – от силы половина. А остальным – не лечение нужно, но решение чисто жизненных проблем. Характер исправить. Хандру осеннюю побороть. Ну или под сумасшедшего закосить. И если во всех прочих сферах имеются УЗИ, томографы и прочие МРТ, то здесь диагнозы по-прежнему выставляли на глазок.

«А значит, – быстро понял молодой ординатор, – я не только могу людям помочь, но и собственное финансовое положение улучшить».

В психиатрической больнице имелось несколько палат, где обследование проходили призывники, и Макс, несмотря на отсутствие клинического опыта, очень быстро научился различать, кто реально больной, а кто с разной степенью артистизма притворяется ненормальным. И столь же быстро начальство ему втолковало, что тех, кто пытается закосить бесплатно, надо изобличать. А всем прочим в установлении диагноза способствовать.

Макс правила игры быстро понял и принял.

Поначалу исключительно в своей сфере сидел – проводил испытуемым патопсихологические тестирования. Когда заведующий высказывал пожелания – безропотно их исполнял, доли в прибыли не требовал.

И очень быстро его взяли в дело. За каждый успешный откос – твердая валюта в конверте. Ну и дополнительный заработок появился. Поручили пацанов-«платников» натаскивать на нужные симптомы с синдромами, ибо недостаточно – даже если оплачиваешь услугу – объявлять себя Наполеоном или в постель писаться.

Ученики бывали разные. Иные с упоением в роль вживались, но попадались и тупенькие, и лентяи. Но в целом молодняк науку усваивал с интересом и к учителю относился с большим пиететом. Один Егорка сразу показал зубы. Было ему, в отличие от типового клиента, не восемнадцать, а двадцать два, и армия светила не из-за того, что не поступил: из института выперли. Причем почти перед дипломом, с пятого курса.

– Чего натворил? – заинтересовался Макс.

– Вас не касается, – буркнул.

– В целом, ответ правильный, – хладнокровно ответил молодой клинический психолог. – Так и запишем: «Пациент угрюмый, на контакт идет неохотно».

Проблеск интереса в глазах:

– А это для какого диагноза?

– Можешь любой выбирать. Кроме шизофрении – ее потом снимать замучаешься.

– А шизотипическое? – спросил со знанием дела.

– С ним попроще. Но еще лучше пограничное. Самый оптимальный вариант. Как тридцать исполнится – легко избавишься.

– Для него точно гожусь, – усмехнулся. – Эмпатии ноль, гибкости в привычках тоже. И к психиатрам с детства таскали. К частным, понятное дело.

– А диагноз ставили?

– Не, до сумасшедшего недотягивал. Так, всякая мелочь. СДВГ, расстройство поведения.

– Значит, парень ты опытный. Легко науку усвоишь.

– Я-то да, – ответил самонадеянно. – Хотя в целом у вас подход в корне неверный. Зачем учить, как придурком выглядеть, если можно в него реально превратиться? Ну на время?

– Это как?

– Да элементарно. Любой психоделик мешаем с атипичным нейролептиком – вот, у вас тут рапиридона без счета – и получаем на выходе: бессвязная речь, дислексия, аграмматизм, нарушение логики. Натуральное хаотичное мышление.

– Ты, что ли, химик?

– Ну типа, – поморщился. – Бывший.

«А ведь есть разумное зерно», – подумал Макс. Однако ответил:

– Егор, так переборщить можно. Когда хаотичное мышление – на недобровольное надо направлять. А вам всем только категория В нужна.

– Это да, – легко согласился парень, – тут по наитию не намешаешь. Надо все просчитывать: сначала в пробирке тестировать, дальше – на мышах, потом – на экспериментальных группах. Большой бюджет нужен, а кто его даст? Но в теории – круто бы было, согласитесь? Особенно если психостимулятор в коктейльчик добавить.

В запрещенных вещах Макс не особо разбирался, поэтому уточнил:

– А он для чего?

– Не пробовали, что ли, никогда? А еще врач! Интереснейшее средство! Достаточно чутка с дозой переборщить – и вот вам навязчивые образы, тревожность дикая. А по-вашему – бред преследования.

– На себе проверял?

Фыркнул презрительно:

– Я, что ли, дебил? Собственной башкой рисковать? Но как на других действует – наблюдал. Мне это интересно.

– Да вам, батенька, тогда садистическое расстройство личности можно ставить, – пошутил Макс. – За любовь к подобным экспериментам.

– Не, это мимо, – ответил серьезно. – Садист – тот сам мучит. Или хотя бы кайф получает, когда другим больно. А мне – чисто любопытно. Как ученому.

Забавный экземпляр, ничего не скажешь. Попади такой в психиатрию без блата – запросто мог бы и настоящее клеймо получить. Бесплатное, зато на всю жизнь. Но у Егора оказались обеспеченные родители: не только откос сыну оплачивали, но и отдельную палату с питанием из ресторанов. К таким надо со всем уважением, поэтому Макс парня опекал ответственно. Сразу строго велел: идеи свои деструктивные больше никому не высказывать, даже лечащему врачу. И стал натаскивать, как и требовалось, на диагноз «пограничное расстройство личности».

Памятью Егорка обладал изумительной. Шкалу Занарини[27] проработали целиком за сорок минут, хотя с другими по два часа сидеть приходилось. Про пустоту и одиночество после пары подсказок научился настолько убедительно рассказывать, что Макс сам готов был поверить. Изменения настроения играл – сам Станиславский бы не придрался. Ну а когда заканчивали с наукой, молодой врач частенько в одноместной палате задерживался. Чисто поболтать – с интересным, ярким собеседником. Тем более что Егорушка чем-то на него самого походил. Дело всей жизни – химию – вроде бы любил искренне. Но служить ей за копеечную зарплату не планировал. Говорил мечтательно: «Эх, жаль, что по жизни я трус, а за вещества запрещенные сроки большие! Так-то я бы знаете, что хотел? Наркоту усовершенствовать. Ясен пень, штука вредная, от зависимости никуда не деться – и от ломки тоже. Но хотя бы был кайф нормальный! Чтоб от моего вещества клиенты не кошмары смотрели, а в настоящую нирвану улетали. Пусть и ненадолго».

Макс, понятное дело, пообщался с родителями Егорки и выяснил: парень не зазря сотрясает воздух. Химией увлекается с детства, и способности у него исключительные. Еще в школе начал ставить смелые и довольно успешные эксперименты. А за последний как раз из института вылетел. Попытался синтезировать ноотроп сверхнового поколения. По просьбе однокурсников. Те мечтали: принять бы особую таблеточку, чтобы за пять дней перед экзаменом всю программу семестра усвоить! Ну Егор и уважил. В собственной домашней лаборатории склепал. Действительно, давало его изобретение возможность обходиться по несколько дней без сна. И учиться без перерыва. Парень честно предупреждал: про ближайшие и тем более отдаленные последствия не ведает, гарантий на свой препарат не дает. Только кого из молодых остановишь подобным предостережением? Трое решили рискнуть. Один, первый на курсе бездельник, действительно поразил всех – освоил за сто часов курс практического применения спектральных методов в аналитической химии. Получил четверку – хотя ни на лекциях, ни на одном семинаре не появлялся. Двум другим участникам эксперимента повезло меньше. У девочки на экзамене случился мощнейший истерический припадок. А третий подопытный попытался суицид совершить – еле успели предотвратить. Новоявленный хорошист, понятное дело, про чудо-таблетку молчал, но обоих неудачников раскололи. Разгорелся дикий скандал. Уголовного дела удалось избежать, но из института создателя чудо-таблетки отчислили мигом.

«Ну и дураки, – решил для себя Макс. – Тридцать три процента успеха – совсем неплохой результат для зеленого юнца. Лучше б условия ему создали – для дальнейших экспериментов».

Он не исключал: талантливым мальчишкой заинтересуются. Такие спецслужбам всех стран нужны. Но если нет – он бы сам Егорушку уговорил. Не на «идеальный кайф», конечно, и тем более не на препарат, способный нормального с ума свести. Зато изобрести лекарство, пробуждающее в человеке сверхспособности, – идея чрезвычайно перспективная. Да и если не он возьмет талантливого химика под крыло – найдутся другие. А моральных принципов у парня, похоже, нет, ему все равно, кому служить: хоть злым силам, хоть добрым.

Хозяин оборвал рассказ на полуслове. Знатоки молчали. Кречет хмурился.

Инга нетерпеливо спросила:

– Максим Фадеевич, а что дальше? Сейчас-то вы совсем не молодой…

Смутилась, пробормотала:

– Извините.

– С Егоркой я познакомился пятнадцать лет назад, – спокойно ответил тот. – Продолжу. Тогда, в больнице, он с нашей помощью получил нужный диагноз. В армию не попал. В институте восстановиться не смог. Родители устроили его на непыльную, но скучную должность. Ну а я убедил продолжить свои эксперименты. За собственный счет снял помещение, оборудовал лабораторию. Покупал реактивы, мышек без счета, потом на собак перешли.

Инга поморщилась.

– Доклинические испытания – in vivo, in vitro – провели за мой счет. Дальше, испытания на людях, понятное дело, можно было только официально. Мы с Егоркой заключили соглашение о долях в будущей прибыли (пятьдесят на пятьдесят) и вышли со своим предложением на крупную фармацевтическую компанию. Там чрезвычайно заинтересовались, немедленно вывели нас на первую фазу клинического тестирования. Это сто здоровых добровольцев. Егорка с моей помощью действительно смог серьезно усовершенствовать препарат, и результаты получились ошеломительные. Девяносто восемь человек – только вдумайтесь, девяносто восемь процентов! – смогли за неделю усвоить объем знаний, на который обычно требуется минимум полгода. Но с двумя снова получился прокол, причем серьезный. У девушки – приступ эпилепсии. Тут еще ладно: в контрольную группу только здоровых брали, а она диагноз скрыла. Считала, что больше не больна, потому что год в ремиссии находилась. Но препарат спровоцировал приступ. Мы могли настаивать, чтобы эпилепсию внесли в стопроцентные противопоказания к применению. Только с другим испытуемым вышло хуже: увезли в больницу с острым психозом. Хотя этот точно никогда не лечился и ни на каких учетах не состоял. Ну и все: соотнесли возможную пользу с вероятными рисками – и нас послали.

Я уговаривал Егорку не сдаваться, продолжать исследования. Но его фиаско выбило из колеи. Да и надоело: сутками сидишь в лаборатории, в радостях жизни себе отказываешь. Я на разработку препарата практически все деньги спускал, еще и развлекать его – финансовых возможностей не было. В итоге мы решили разойтись. Я оставил Егору оборудование, мне отошли все оставшиеся дозы – в форме таблеток, микстур и растворов для инъекций.

– И где Егор сейчас? – ледяным тоном спросил Кречет.

Хозяин дома спокойно ответил:

– Когда наш совместный проект прогорел, он явно стремился рассориться со мной в пух и прах. Но я приложил максимум стараний, чтобы сохранить отношения. «Зачем?» – спросите вы. Потому что знал: супермощный ноотроп был далеко не главным его интересом. Я в какой-то степени способствовал становлению Егора как ученого и хотел понимать, куда в дальнейшем он направит свои таланты и навыки. Мы продолжали изредка созваниваться. О том, чем занимается, он, правда, скрытничал. Впрочем, с его родителями мы приятельствовали с тех времен, когда отмазывали его от армии. Они и рассказывали: по-прежнему сидит сутками в лаборатории. Я ломал голову: неужели взялся за давнюю мечту – синтезировать «идеальный кайф»? Но это безумие: там только с прекурсорами попадешься – огромный срок, а Егорка по характеру довольно трусливый. Но другой его интерес, «лекарство для сумасшествия», насколько я знал, – тема с точки зрения уголовного кодекса куда менее опасная. Синтез там начинается с культивации корня мандрагоры с добавлением марганца и стрихнина, на каком-то этапе добавляется фенциклидин, тоже не наркотик, а препарат для внутривенного наркоза. В общем, двести двадцатую статью приплести можно, но гораздо сложнее. Вопрос только: кому свою разработку продать? Официальные фармацевтические лаборатории точно не заинтересуются. Однако вскоре Егор мне похвастался: едет в отпуск на Мальдивы. А родители его доложили: автомобиль себе в Японии заказал, внес большой аванс. Я понял: нашел своего покупателя. И попытался выяснить, кто он. Сам химик молчал как партизан. Родители тоже ничего не знали. Тогда я попросил о помощи Андрея, – обернулся он к частному детективу. – За ученым с недельку понаблюдали и обнаружили: к нему в лабораторию два раза наведывался один весьма уважаемый в столице доктор.

Перевел взгляд на Кречета:

– Жду твой вопрос.

Тот усмехнулся:

– Я, кажется, догадываюсь.

– Да, это был Лодейкин Константин Михайлович. Главный врач психиатрической клиники имени Баженова.

На лице Кречета отражалось смятение, но, к счастью для Макса, не ярость. Он растерянно пробормотал:

– Получается, вы с самого начала все знали?

– Да.

– И вы хотели закопать и Лодейкина, и Егора?

– Я не питал к ним обоим личной неприязни. Но то, чем они занимаются, следовало пресечь. Разве не так?

– Получается, я, когда вам заказ привез… попал в ваш дом не случайно?

– Нет. Я задолго до тебя проделал огромную часть работы.

– Но почему именно я вам понадобился?

– Слушай, ну мы ведь все умеем мыслить логически. Я с большой долей вероятности предполагал: Юлия Клюева стала одной из первых жертв Лодейкина и Егора. Ну а дальше, – он обернулся в сторону знатоков, – коллеги выяснили: у нее, оказывается, был жених. Молодой, но очень толковый парень. Который горит мщением. Так что прости. Все было специально подстроено. И то, что заказ от меня достался именно тебе. И то, что он оказался в тот день последним.

– А я-то думал: фатум. Судьба, – горько усмехнулся Кречет.

– Судьба в том, что мы действительно тогда искали в свою команду шестого. И когда с тобой пообщались, я сразу понял: ты подходишь по всем параметрам. Не только для интеллектуальных игр – для дела тоже.

– Но почему было сразу не рассказать? – воскликнул парень почти в отчаянии.

– Зачем? – пожал он плечами. – Ты хотел осуществить собственную месть. А если бы я рассказал тебе про Егора, ты мог подумать: «Меня хотят использовать. Втемную». Я прав?

– Пожалуй, да, – неохотно признал Кречет.

Макс продолжил:

– Возможно, мы виноваты, что промолчали. Но подумай сам. Я ничего в этой ситуации не выигрываю. И ничего у тебя не прошу. Ты с моей помощью получил доказательства и возможность воздать злодею. А если Егор здесь замешан – ты ведь не будешь возражать, что он тоже поплатится?

Кречет закрыл лицо руками. В кабинете снова повисло молчание. Первой его нарушила Инга. Сказала неуверенно:

– Ну… мне так кажется… вы довольно лихо придумали. Все действительно получили ровно то, что хотели. По деяниям своим. И по заслугам.

Кречет по-прежнему молчал. Хозяин дома мягко сказал:

– Прости меня.

Глаза у парня сузились:

– В шахматы вы мне тоже специально поддаетесь?

– Господи, нет конечно!

А Инга робко и нежно положила руку ему на колено.

– Не забывай: наш клуб знатоков – особое сообщество, – улыбнулся Макс. – Мы ставим великие цели и вместе их добиваемся. Но никто, ни один из нас не получает материальной выгоды.

Сотрудник управления «К» усмехнулся:

– Могу походатайствовать, чтобы вам премии выписали. От МВД.

– Есть за что? – удивился Макс.

– Возможно. Но прежде я хотел бы узнать, чем для Кречета закончилась эпопея в Баженовке. И послушать аудиозапись разговора с Ритой Махаевой.