Никогда прежде он не испытывал подобного отчаяния.

Мальчишка лежал без сознания у его ног. Глеб Глебович вытирал влажной салфеткой пот с лица. Комната разгромлена: на стене потеки от чая, на полу вперемешку осколки, пустой шприц и нож. Нож, которым его хотел убить собственный сын.

Эрик последний раз плакал, когда слетел в ГИТИСе с третьего тура. Тогда и дал зарок: отныне он, мужчина, будет рыдать, только если нужно для роли. Слово держал. Но сейчас заставить себя остановиться не мог: соленая влага текла по щекам против воли.

Глеб Глебович отшвырнул салфетку. Молча подошел к холодильнику. Достал бутылку. Налил (рука не дрожала) рюмку точно по ободок. Протянул:

– Пей.

– У меня смена… – слабо запротестовал Эрик.

– Пей, я сказал, – впервые перешел на «ты» психиатр.

Шелепихин послушался.

Мальчишка на полу пошевелился, слабо застонал.

Что за оскал у судьбы! Впервые увидеть своего взрослого сына и в тот же день убедиться, что тот действительно неизлечимо болен!

– Перенесите его, пожалуйста, в гостиную. На диван. – Глеб Глебович снова вернулся к вежливому выканью.

Эрик медлил. Врач добавил:

– Не волнуйтесь. Он вам ничего не сделает больше.

– Да не боюсь я! Глеб Глебович… это навсегда? Пожизненно?

Психиатр нахмурился:

– Любой врач вам скажет: это острый психоз. На фоне, вероятней всего, параноидной шизофрении. Диагноз тяжелый.

Эрик закрыл лицо руками. А Глеб Глебович осторожно добавил:

– Не хотелось бы давать вам ложную надежду. Но давайте прежде кое-что проверим.