Я не сомневался: сон будет долгим и тяжким. Но едва отрубился, услышал, как громкий отчаянный голос повторяет:

– Вставай, Филя, вставай!

Я продолжал плавать во всепоглощающей мути, но посторонние звуки становились все навязчивее, били молотом в мозг:

– Филя, беда! Проснись! Проснись немедленно!

Что-то было очень странное – и в голосе, и в самом сне.

Филя? Дошло наконец. Так меня только мадре позволено называть. Одной ей во всем мире. Хотя пытаются многие, до сих пор.

– Филя! Филечка! Вставай! Ты в опасности!

И голос вроде бы мамкин.

Я огромным усилием воли прогнал тяжелый сон, рывком сел на постели, только после этого осознал: вязок нет. Хоть за это спасибо.

За решетками окна серебрился робкий рассвет. Часа четыре утра – может, и еще раньше.

Конечно, никакой мадре рядом. Я начал медленно соображать, с какого бодуна вообще взялись сны на фармазиме и почему снотворное настолько быстро прекратило действовать, но тут мой взгляд упал на стул, сидя на котором меня должна сторожить Людмила.

Он был пуст.

А сама она – лежала на полу рядом и смотрела пустым взором. Горло было перетянуто простыней, лицо почернело, язык вывалился.

Я открыл рот, чтобы закричать, и сразу его захлопнул.

Несмотря на вчерашний жесткий укол и все предыдущие лекарства, чувствовал я себя удивительно свежим. Сознание совершенно ясное, пелена ушла, вместо нее я ощущал невероятный прилив сил. Будто бы в маленькую чашечку высыпали целую банку кофе и только чуть-чуть разбавили водой.

Да, я впервые в жизни увидел труп и отчаянно перепугался. Но мне и в голову не пришло, что преступление мог совершить я сам. Пусть я под лекарствами и терпеть не мог Людмилу, в одном не сомневался: диссоциативного расстройства личности у меня точно нет. Это единственный я, во мне никто не «живет», а сам я ни при каких обстоятельствах, ни под какими лекарствами не нарушил бы свой базовый принцип и не стал бы убивать.

«А Миху тогда кто покалечил?» – вкрадчиво шепнула Хель, оказавшаяся тут как тут.

Я ей без сомнений ответил:

– Ты. Но сегодня во сне ты ко мне не приходила.

М-да, не слишком убедительно.

Но Хель я действительно не видел с момента, как Толик позвал меня участвовать во вчерашней афере. Только мимолетно – перед тем как отрубиться. А раз она ничего мне не приказывала, труп в надзорке – однозначно дело не моих рук. Но чьих?! Кто мог желать смерти Людмиле?!

Недоброжелателей-то у нее в больнице множество, тот же мой лечащий ее терпеть не может. И пусть неприязнь – это не повод убивать, однако вот она, у моих ног. Мертвая.

И я подле ее тела – в гордом одиночестве.

Что бы на моем месте сделал конкретный псих? Ясно: заорал бы от ужаса. Дальше прибегает персонал, видит: мы – в одной комнате и медсестра мертва.

И капец, жизнь кончена. Сколько угодно можно убеждать полицейских, будто не убивал, – они не поверят.

Поэтому надо любой ценой убегать. Причем немедленно.

Остатки фармазима и прочей мути, которой меня пичкали, растворились бесследно, Хель больше не показывалась и в ухо не бухтела, мозг соображал, будто на сложном экзамене. Неужели пресловутая материнская молитва сработала? Мадре уверяла: не просто помогает, но реальные чудеса творит. Я-то посмеивался: «Почему у меня тогда двойка сегодня?» А она серьезно отвечала: «Бог свои силы на мелочи не расходует».

Но сегодня, похоже, именно Всевышний помог, а не моя деструктивная Хель.

И у меня пока что имелась фора. И соображать разумно я мог.

Поэтому из посыла, что совершенно точно не убивал Людмилу, сразу сделал следующий вывод: кому-то очень нужно, чтобы в этом обвинили меня. Продолжать дедукцию и гадать, кто подставщик, было некогда. Только бежать! Если меня найдут, без вязок, в запертой комнате и с трупом Людмилы, оправдываться будет бесполезно. Путь, который мне проложат дальше, единственный – в корпус, где осужденные с психическими расстройствами. И дальше – в специализированную больницу с усиленным режимом. Вероятней всего, на всю жизнь. Оправдаться я смогу только на свободе, так что в этой мерзкой обстановочке надо действовать безупречно и очень быстро.

Первым делом я схватился за пижамные штаны. Гранка во внутреннем потайном кармане из скотча оказалась на месте. Спасибо, Всеволод-Топор! Ты действительно оказался провидцем. Подходящий момент случился, и очень быстро. Из палаты я без проблем выйду. Но что дальше?

Приблизился к трупу. Мертвеца настолько близко я видел впервые и прикасаться к нему боялся, но оказалось не очень страшно: тело пока что оставалось теплым. Если магнитный ключ на выход из отделения у Людмилы при себе – я спасен.

Однако я выгреб из ее карманов сигареты, зажигалку, пачку мятной жвачки.

И больше там не было ничего!

Даже ее личного ключа-гранки!

Тогда постойте… Как она могла оказаться в запертой палате со мной, буйным психом, без возможности отворить дверь?! И кстати, я точно помню, что, когда засыпал, был привязан. Кто меня освободил?!

Впрочем, размышлять я не стал.

Зато подходящий совет от Сенеки очень к месту всплыл.

Нужно сейчас превратиться в зверя. То есть бежать при виде опасности.

Взгляд мой упал на серьги в ушах покойницы. Тонкие спиральки, по виду даже не серебро, типа проволоки. Если получится размотать – будет отмычка. Прежде, до психушки, мне бы и в голову не пришло подобной ассоциации. Но, по счастью, Всеволод меня ограждал от интеллектуалов, с кем можно поговорить про Сенеку или про Лермонтова. Зато познакомил со шпаной и ворьем самых разных мастей. Сначала я выслушивал их байки от скуки, а потом – даже с интересом.

Стараясь не смотреть мертвой Людмиле в лицо, я снял с нее украшения. Дальше пришлось заниматься куда более неприятным – стягивать с тела одежду. Пытался себя подбодрить мрачным юмором: в хорошенькой интересной ситуации я впервые раздеваю женщину! Но иного выхода нет: в больничной полосатой пижаме шансов свалить у меня куда меньше, чем в медицинской форме.

Штаны оказались коротки, в куртке я, наоборот, утонул: бюстом Людмила обладала изрядным. Больничные ее кроксы были малы на пару размеров, но все-таки лучше, чем мои тапки. Бейджик с ее именем тоже оставил.

Осторожно повернул гранку в замке и выглянул в коридор.

Насколько я знал, неподалеку от надзорной палаты располагался еще один пост. Если медсестра занята в надзорке, там должен был сидеть санитар. Но Толика-то уволили, а экстренную замену ему найти, видно, не смогли. За стойкой оказалось пусто.

В обычных больницах тут бы и ключи от выхода из отделения висели, но, понятное дело, в дурках другие правила. Но когда есть законы – всегда имеются и способы им противостоять.

Всеволод меня обучал: «Примечай, Фил. Все примечай. Может, медсестра какая на маникюре помешана, пилочку в кармашке носит. Или с зеркальцем не расстается. А здесь – все оружие, все может пригодиться».

Вступать с персоналом в бой с помощью пилочки или осколка зеркала я не собирался, но совет показался разумным. Да и Сенека всегда советовал – наблюдать с неотступным вниманием. Сейчас очень кстати я и вспомнил полезное.

Как правило, доктора общаются с пациентами в палатах, но однажды я удостоился приглашения в ординаторскую. Врач мой лечащий сидел за столом, я – рядом на стульчике и, когда он полез в ящик за каким-то очередным тестом, успел приметить: там же у него валяется магнитная карточка-ключ. Та самая, что отпирала дверь в отделение. Вероятность, что она и сейчас там, крайне невелика, но иных путей я пока не видел.

Я бесшумно прокрался по коридору. Из палат доносились похрапывания, вскрики, стоны – но ничего такого, из-за чего обычно сбегается персонал. Рассвет продолжал наступать, серая муть за окном сменилась робкими лучами солнца.

Я отомкнул гранкой дверь в ординаторскую и проскользнул внутрь. Дежурный врач спал на диване у входа. Сон у медиков чуткий, поэтому я скинул кроксы, взял их в руки и стал пробираться к столу на цыпочках, босиком. Осторожно потянул ящик – заперт. По счастью, замочек смешной – типа как дома у стола, где сидел за уроками. Достал отмычку – бывшие сережки Людмилы. Старался, конечно, действовать бесшумно, но без скрипа не обошлось. Врач на диване заворочался. Я затаился. Дождался, пока он снова засопит, и продолжил возиться с замком. Воры из свиты Всеволода хвастались, что у них и на квартиру уходят секунды, а почтовый ящик – это вообще одно мгновение, но я прокопался почти три минуты. Наконец раздался щелчок – и вот она, магнитная карточка! А рядом еще одно сокровище: кнопочный телефон – их врачи как великую милость выдавали пациентам на пять минут, пообщаться с родными. Я схватил то и другое, но в этот момент посапывание снова прекратилось, заскрипели пружины. Я опустился на корточки – стол меня прикрывал – и увидел сквозь щелку: доктор сел на диване.

«Тебе показалось! Тебе приснилось! – безмолвно умолял я. – Здесь никого нет! Вставай, иди проверь, как в отделении дела!»

Но воззвание к Вселенной не сработало.

Врач, кряхтя, поднялся – и направился к столу. Ко мне.

Щуплый мужичонка – такие вряд ли ходят в спортзал. И возможно, в драке я бы даже одержал верх. При благоприятном раскладе. Минут через несколько. Но кричать-то он начнет сразу!

Поэтому я, чтоб не встречать его, сидя на корточках, резко встал и щелкнул Людмилиной зажигалкой.

Реакция у него оказалась отменной. Прежде чем кинуться на меня, завопил:

– Тревога!

Но и я, на максимальной концентрации и нервах, не подкачал. Стол завален бумагами, пламя занялось мгновенно. А дальше увернулся от него и крикнул еще громче:

– Пожар!

Вот тут он и дал слабину. Какую-то долю секунды расставлял в своем мозгу приоритеты: что для отделения страшней – огонь или бегство пациента. Попытался все-таки преградить мне путь, я ответил ударом локтя в лицо – этому приему тоже научил мой кент из криминального контингента.

И вылетел в коридор, по пути громко вопя:

– Пожар! Горим!

В палатах мгновенно началось шевеление. А я, пробегая мимо по-прежнему пустого сестринского поста, успел снова щелкнуть зажигалкой и подпалить его жалкое украшение – букетик сухих цветов в деревянной вазе на стойке. За спиной слышался топот, но я уже не понимал, кто меня преследует: врач или впавшие в панику пациенты.

Отомкнул дверь и помчался по лестнице.

На выходе из корпуса по идее тоже должен дежурить охранник, но тут я надеялся на свою вроде как медицинскую форму.

Ждать вопросов не стал, едва оказался в холле, заорал:

– В мужском на четвертом пожар! Я в административный, за огнетушителями!

Охранник – по виду тоже только что вынырнул из глубокого сна – посмотрел на меня дико и препятствовать не стал. Дверь на улицу, к счастью, оказалась отперта. Я рысью рванул через больничный парк к выходу. Вспомнил, как на въезде меня лаем встречали псы, постоянно ждал: сейчас нагонят, вцепятся, разорвут. Но все-таки до подобных методов отечественная психиатрия пока не доросла.

Штурмовать забор, понятное дело, бесполезно. У меня и в детской-то больнице не слишком получилось, а здесь они бетонные, вдвое выше, с колючей проволокой по верху. Поэтому погнал к проходной.

Время, время!.. В отделении наверняка успели поднять хай, больше явно не получится прикинуться медработником. Если дежурят двое крепких парней или успели прислать подкрепление – я пропал. Но дорогу перегородил всего-то перепуганный дед в охранной форме. Стоял насмерть, комично раскинув руки в стороны: умру, мол, не пропущу.

Не наносить вреда старикам – тоже мой принцип, но не самый незыблемый, поэтому пришлось отшвырнуть дедулю в сторону. Тот пытался бороться – женский крокс маленького размера все-таки слез со ступни и остался на память этому честному работнику. Прыжок через турникет. Если он запер входную дверь – мне конец. Но снова повезло: дед или не дотумкал, или не успел. И вот она – вожделенная свобода! Погони пока не было, но я бежал и бежал, пока слюна во рту окончательно не высохла и не потемнело в глазах. Отдышался только через пару километров, когда влетел в чужой спящий двор. Ступня вся изодрана, медицинский костюмчик насквозь пропотел.

Я заскочил в игрушечный домик на детской площадке, дал себе пару секунд, чтобы отдышаться, и достал из кармана кнопочный телефон.