Когда Лилька его огорошила очередной новостью – что Филиппа по непонятной причине перевели к взрослым, – Эрик ей сразу сказал:

– Дай мне слово. Сейчас ты точно не трепыхаешься. Никуда не звонишь и не пишешь. Я все узнаю и все сделаю сам.

И немедленно попросил Глеба Глебовича о встрече.

Скрывать причину своего горячего участия в судьбе Филиппа смысла больше не имело, поэтому начал беседу с признания.

Опытного психиатра – усвоил за годы общения – удивить нереально, но сейчас удалось.

Брови врача взметнулись:

– И вы тогда, восемнадцать лет назад, даже не задумались, зачем девушка к вам в институт приходила? Ничего не заподозрили?

– Ну мы ведь просто переспали! Спьяну! И меры вроде принимали… насколько я помню.

– М-да, крайний эгоцентризм. И наивность. Впрочем, это характерно для многих ваших коллег. Вы многое упустили, Эрик. Могли бы на футбол ходить с пацаном. Или на рыбалку вместе ездить.

– Ничего. Сейчас наверстаю, – буркнул Шелепихин. – Надеюсь, он все-таки не псих.

И неохотно добавил:

– Хотя наследственность так себе. Меня вы знаете. Ну и мать у Филиппа, – чуть не сказал, что дура, но вовремя спохватился, – м-м-м, склонна к импульсивным поступкам. На детскую клинику кучу жалоб написала, хотя я просил не мутить воду. А на днях вообще детский сад: врачу, который на госпитализации настоял, так сказать, отомстила. Подкинула тухлую рыбу на балкон.

Глаза Глеба Глебовича весело сверкнули:

– Ба! Об этом наслышан! Но был уверен: кто-то из юных пациентов постарался!

– Нет. Взрослая женщина. Мать семейства. И я так понимаю, Филиппа перевели во взрослую именно за ее подвиги.

– За подобное вряд ли стали бы, – со знанием дела парировал врач. – Но не волнуйтесь. С Баженовкой у меня связи куда крепче, чем с детской больницей. Выясню, что там на самом деле случилось. И походатайствую за парня.