Знаменитая Баженовка с виду показалась куда более зловещей, чем наши разноцветные «детские домики». Начать с забора – его я углядел сквозь крошечный просвет в матовых стеклах cкорой. Высота – метров пять, поверху – два ряда колючей проволоки. Часовых на вышках и с автоматами не приметил, но собаки лаяли люто. На ночь их, наверно, охранять территорию выпускают?

В приемку меня не повели – сразу кинули в отделение. Без дурацких детских картинок на стенках оно показалось даже более гармоничным в своей мрачности.

…Пока катили по Москве, состояние мое скакало от отчаяния к апатии. Иногда эмоциональные качели получалось остановить, и тогда мысли сразу сворачивали на мадре. Вот это выдала скромный художник по гриму! Я, конечно, всегда подозревал: родительница моя только с виду мякиш – а внутри, где-то глубоко, у нее конкретный замес и страсти. И за меня, любимого детеныша, встанет насмерть – хоть против тигра, хоть против системы. Но одно дело жвачку тайно передать, а совсем другое – уголовная тема. Неужели это она тухлую рыбу подкинула Айболитику? Как-то не по возрасту. Хотя мадре – из творческой сферы, а они там, говорят, все будто дети.

Но это ладно, допустим. Статья, как я понимал, лайтовая. Хулиганство, наверно, и умышленное повреждение чужого имущества. Но заказывать расправу над Степаном родительница точно бы не стала. Да и откуда узнать могла? Мне телефон со дня экзекуции ни разу в руки не давали, а врачи тем более держали рты на замке. Однако эскулапы, или копы, или все вместе, вероятно, построили логическую цепочку. Запрещенку передавала? С рыбой историю замутила? Значит, и Степана могла заказать. Но как защитить неразумную маман – понятия не имел. Выдавать Сюзи – тоже не по-пацански.

К счастью, остатки критического мышления у меня сохранились, поэтому решил: жвачка – вообще никакой статьи. Рыба – максимум административка. А уголовку все равно не докажут. Потому что мадре ее не совершала.

Хель от моего стресса была в восторге и не уставала докапываться. Прошипела ехидно в ухо:

– Ты о своей судьбе лучше подумай!..

Я послушно задумался. Окей. Забор. Псы. Решетки. Замки. Неуставняк, вероятно. Те же лекарства. За проступки – надзорка, вязки, побои. Все вышеперечисленное и у нас имелось. Зато, как уверяла Сюзи, совершеннолетним, если не буйные, телефоны оставляют. И прав у взрослых психов вроде как чуток больше. У нас если кто брался писать жалобу, только угорали. А в настоящей психушке обязаны принять в работу и отправить по адресу.

Плюс я больше не прежний домашний, наивный, восторженный Филя. Всего-то две недели в детской дурке оказались отличной жизненной школой. Волком не стал, но далеко теперь не ягненок. Надеялся, что смогу затащить – даже в новом движе и с новыми, более суровыми правилами.

– Сломают тебя здесь, наивный! – предрекла Хель.

Я парировал цитатой из доклада про Сенеку:

– «Мудрый человек окрашивает события в собственный цвет. И обращает происходящее в свою пользу».

Галлюцинация моя не нашлась что ответить.

…Во взрослой дурке ожидал очередной обсервации и карантина, но определили меня сразу в общую палату. Отделение, правда, острое – то есть опять без мобилки, без посещений, без дверей и со светом по ночам.

В соседях оказались четверо. Троих я уже наметанным глазом сразу определил как конкретно «поехавших». Зато с ближайшей койки смотрели осмысленные холодные глаза.

Сразу понял: этот здесь и правит. Вежливо поздоровался. Предложил:

– У меня есть печеньки и вафли. Хотите?

Мужик хохотнул:

– А ты шаришь. Может, и беленькая найдется?

– Так я с детского, – ответил в тон.

– Ну тогда эти давай… – пощелкал пальцами, – что вы там хаваете, экстази?

Я вздохнул:

– Не успел я их заценить. И даже курить не научился.

– Эт-т мы поправим, – захихикал старикашка с соседней койки.

А мой сосед неожиданно рявкнул:

– Касьян! Даже думать не смей.

И протянул мне руку:

– Всеволод.

Я представился. Новый знакомый строго велел:

– Колись: за что к нам перевели? Только не кизди.

В психушках секретов не имеется, поэтому честно поведал.

Про Хель умолчал. Хотя она сначала обиженно бубнила в ухо, а потом и вовсе бесплотным облачком угнездилась на подоконнике.

– Да ты бывалый, – с иронией протянул Всеволод. И похвалил: – Со жвачкой – очень годная тема.

Снова вмешался старикашка (тот, что Касьян):

– Лучше касторки ничего нету!

– А она каким боком? – удивился я.

В палате заржали. Только старичок остался серьезным, важно ответил:

– Когда несет все время, лекарство усвоиться не успевает!

И громко, жизнерадостно пукнул.

Мрачного вида тип с койки у окна заорал:

– Прекрати! Размажу!

Еще один с постели напротив принялся причитать:

– Смерд! Ничтожество!

Я было перепугался, но Всеволод успокоил:

– Не парься. Дураки, что с них взять.

Меня он, похоже, причислил к нормальным.

А Хель прошептала в ухо:

– Опасный человек! Берегись его!

Но я ей, понятное дело, не ответил.