Мы с мадре действительно позвонили в ближайшее к детской дурке отделение полиции. Но для них подобный расклад оказался не в диковинку. Спросили:

– Консилиум в приемном отделении был?

– Да…

– Решение о недобровольной госпитализации приняли?

– К сожалению.

– Тогда ничего сделать не можем. На судебном заседании боритесь. Туда со своим адвокатом можно.

Понятно, что «своего» у нас не имелось. Я особого треша никогда не устраивал, до полиции не доходило. Мадре, художник по гриму, тем более никаких проблем с законом не имела. Но заверила:

– Я все возможные связи подниму. Андрею Першину[3] позвоню. Михалкова побеспокою.

Медсестры в приемке делали вид, что заняты своими бумагами, но к разговору прислушивались. Так что я подыграл – для тех, кто не со всеми громкими фамилиями знаком:

– Дядя Андрей точно поможет, после «Слова пацана» у него миллион силовиков в друзьях. А у Никиты Сергеевича вообще запредельные связи. Ма, и Шелепихину обязательно позвони. Он тебя обожает, и вы на одном фильме как раз работаете.

Она покосилась на любопытных медсестер и слегка повысила голос:

– Точно! Эрик и меня ценит, и беспредел не выносит на дух! И в уголовном кодексе разбирается: сколько лет в полицейских сериалах! Недавно как раз обсуждал с консультантом фильма, полковником: незаконная госпитализация в психиатрию – до семи лет лишения свободы.

Я приметил: на пороге коридора, что вел в недра кабинетов, давешний врач-качок остановился, тоже подслушивает. Махнул медсестрам; обе поднялись, обступили:

– Меркулов, пойдем.

– Никуда не спешу, – отрезал я. – А попробуете силу применить – мать видос снимет, будет вам еще один гвоздь в крышку гроба.

И они реально зассали вызывать санитаров и куда-то волочь. Так что мы с мадре спокойно общались в приемном отделении еще минимум полчаса. И Шелепихина она набрала. (Медсестры весьма впечатлились, что называла звезду кинематографа фамильярно – Эричкой.) Тот вписался за нас по полной, дал телефон знакомого доктора:

– Расскажет Филиппу, как себя вести надо эти два дня.

Психиатр ответил сразу и тоже повел себя дельно:

– Анализов, тестов на ковид у вас, понятное дело, не имеется. Так что сначала положат в обсервацию. Никаких лекарств ни под каким видом не принимайте. Давать насильно в наблюдательном отделении не имеют права. Психоза у вас нет, общественной опасности не представляете. Будут провоцировать – не поддавайтесь. Соблюдайте все их правила; если другие пациенты попробуют в драку втянуть – немедленно жалуйтесь. В обсервации сотрудников вдвое больше, чем в обычном отделении, настроены они лояльно. Два денька потерпите, а потом вас вытащат.

Голос у консультанта моего громкий, мадре его слышала и в полный голос добавила:

– Тебя вытащим, а всех их засудим. За превышение полномочий.

Моя новая кентесса, девушка-«кошка» Сюзи, смотрела на нас с завистью. Ее-то никто не защищал. Как только приняли решение госпитализировать, сопровождавшая грымза из школы мигом свалила, а несчастная теперь уже пациентка долго ругалась, когда у нее потребовали снимать кольца, сережки, пирсинг и принимать душ в стремном толчке приемного отделения. Но она улучила момент и шепнула:

– Увидимся еще. Когда в общее переведут. Там пацанам с девахами можно пересекаться.

– Надеюсь, до общего не дойдет, – ответил я.

– Блин, да был бы огонь! Держу за тебя кулачки. Только судьи у них свои, прикормленные. Ни одного пока домой не отпустили.

Я было загрустил, но мадре лучилась уверенностью:

– Филя, все будет хорошо. Давай мне свои кольца (я носил пару печаток), а то эти потеряют еще. Держись, парень. За тебя – вся Москва!