Хлопал глазами я от силы секунду. А дальше – повернулся и мухой дернул к двери.

– Держите! – завопил Крокодильчик.

Ближе всех ко мне находилась мадре, но, надо отдать ей должное, она даже не шелохнулась. Я выскочил из кабинета и погнал по коридору. Куртку в гардеробе, понятно, проигнорил – пролетел мимо бабушки-вахтерши на улицу. Та в испуге воскликнула:

– Мальчик! Куда неодетый?!

Первый рубеж взят, но дальше, понятно, ожидался движ посерьезней. Лечебницу огораживал неслабый забор; проходную сторожили парочка амбалов-охранников, и в рукопашной с ними шансов у меня – ноль. Поэтому решил сразу на штурм. Все-таки не зона, а детская больница, колючей проволоки на ограде нет. Выбраться за территорию – а дальше ничего они мне не сделают. Мадре, я не сомневался, на моей стороне.

У забора раскаялся: зря я на физре всегда игнорил канат. Ноги скользили, силы в руках не хватало. Смог кое-как долезть до вершины, но поздно: охранники бежали точно к месту моего приземления. Спускаться осторожно – стопудово попасть им в лапы. Раздумывать не стал – спрыгнул с трехметровой высоты, успел подумать про группировку, сразу упал на бок. Локоть пронзила боль, в ноге что-то хрустнуло, но жалеть себя времени не было – мгновенно вскочил и погнал прочь. Бежал как в последний раз в жизни – школьный физрук бы точно поставил пятерку с плюсом. Однако церберы (один из них явно когда-то занимался легкой атлетикой) расстояние неумолимо сокращали, еще и вопить успевали: «Держите! Он из психушки сбежал!» Прохожие, по счастью, в охоту не включались, только застывали столбами, но все равно приходилось тратить лишнее время, чтобы их обогнуть. Как назло, никаких на пути дворов, переулков – мчали вдоль бесконечного офисника. И минут через пять меня все-таки догнали. Ушатали жестко – подножкой. Я снова упал на бок, а преследователь, прежде чем поднять, втащил ногой в пузо.

– Побои сниму! – простонал я.

– Ты сам упал и ушибся! – усмехнулся тот и поднял меня за шкирку.

Подхватили под руки, поволокли – обратно к проходной и дальше, к зданию с вывеской «Приемное отделение».

Здесь все выглядело серьезней, чем в поликлинике, где телики в холле и картинки из мультиков на стенах. Никакого декора. На окнах – решетки, дверь – без ручки и с кодовым замком.

Внутри оказалось довольно большое помещение со стульями вдоль стен – с одного из них мне навстречу вскочила бледная мадре. Гневно напустилась на охранников:

– У него кровь!

– Сам с забора упал, – хмыкнул тот, который меня ударил.

Маман (на фоне амбалов она смотрелась цыпленком) начала выдирать меня из их лап и возмущенно заорала:

– Вы не имеете права!

Тут откуда-то из недр выступил не менее корпулентный мужчина – квадратный шифоньер на пару голов меня выше. На волосатых пальцах – два золотых перстня, белый халат, готовый вот-вот треснуть на мощных бицепсах. Сразу начал кидать предъявы:

– Меркулов! Это что за номера? Побег он устроил, через забор полез! А если бы сломал себе что?!

Мадре сразу смекнула, что власти у этого типа побольше, чем у охраны, и напустилась теперь на него:

– Так вы бы и отвечали! Ребенок в своем праве! На каком основании вы пытаетесь нас задерживать?!

Аудитория, на сей раз в лице пациентов и их сопровождающих, взирала на сцену с неприкрытым интересом, и я постарался звучать максимально солидно и здраво:

– Нормальная, здоровая реакция. Чего оставалось делать? Мы к вам на консультацию пришли! По доброй воле! А вы меня закрыть попытались! Натуральное превышение полномочий!

– Филипп, так давай и разберемся во всем спокойно, – миролюбиво предложил мощный доктор. – Зачем убегать-то сразу?

Он обернулся к матери:

– Вас пока никто и никуда не госпитализирует. Амбулатория дала команду – посмотреть на вашего мальчика. Так сказать, второе мнение предложить. Вот побеседуем с ним – тогда и будем решение принимать.

– Да мне класть на ваше решение!

Маман обычно хмурится, когда я типа хамлю, но сейчас подхватила:

– Немедленно отпустите нас. Или… или я в полицию звоню!

– Ваше право, – ответил врач покладисто.

– Они не приедут, – мрачно вставила женщина из числа зрителей.

– Не факт, – спокойно обернулся к ней врач. – Могут снизойти. Но ждать придется долго. Консилиум мы все равно проведем раньше.

– Какой еще консилиум?

– Раз мальчик утверждает, что здоров, – мы должны осмотреть его еще раз, комиссионно. И принять окончательное решение.

– Нам чего делать? – спросил один из амбалов. – На посту никого.

– Ты останься, – велел врач тому, что покрепче. – Но руки не распускай. Филипп – разумный человек. Он не будет буянить. А убежать отсюда все равно невозможно.

Он улыбнулся – хотя это больше на оскал походило:

– Подождите пока. Мы вас пригласим.

Ладно. Хотя бы немедленно не вяжут и никуда не волокут.

Мы с матерью отступили к двум свободным стульчикам. Охранник разместился напротив.

Мадре горячо зашептала:

– Филя, ну ты, конечно, совсем дурак. Нашел перед кем комедию ломать! Какого дьявола ты нес всю эту пургу? Про Медузу, про крюк, про Хель свою?!

– Так я ведь сказал, что не видел, а фантазировал или снилось! А про крюк – правда думал. Когда мы с тобой пособачились однажды.

Она разозлилась:

– Кто хотя бы раз в жизни не думал?! Но зачем психиатрам-то такое сливать?!

– Мам, ну лоханулся.

– Ладно. – Она выдохнула. – Пока вроде шансы есть. Давай к этому их консилиуму готовиться.

И начала меня в курс дела вводить по-тихому. Что все вопросы (мне они казались довольно невинными) стремный узкоштанный не с потолка взял, а из какого-то «продромального теста».

– Основной метод диагностики шизофрении, чтоб ты знал. Он в интернете в открытом доступе. Я сама однажды прошла, из любопытства.

– И как?

– Симптомы – по верхней границе нормы. А по шкале уровня беспокойства – за помощью порекомендовали обратиться.

– Правильно, – хмыкнул я.

– С таким-то сыном, – парировала она. – Но я, конечно, сама виновата. Зря на твой разум понадеялась. Надо было сразу предупредить: с психиатрами, да еще бесплатными, откровенничать ни в коем случае нельзя.

Я не сдержал сарказма:

– Так научись рулить нормально – сможем по ходу движения базарить.

Другая бы мать взбесилась, но моя кивнула:

– Ты прав. Каскадеров попрошу, они натаскают. Все равно часто на площадке сижу без дела. Ладно, не обо мне сейчас речь. Слушай, как на консилиуме себя вести надо.

– Серую массу сыграть? «Да, сэр, конечно, сэр»?

– Нет! Будь собой! Но без лишней откровенности. Ты классный рассказчик. Когда про горгону заливал, я прямо увидела эту вашу Тамару Петровну. Действительно, похожа. Но у этих-то – профессиональная деформация. Они любой образ за галлюцинацию принимают!

– Да понял я, понял.

Пусть маман права, чувствовать себя лохом изрядно запарило. Сколько можно мусолить! Сам врубился давно.

Так что слушал ее вполуха – рассматривал публику. Кентов по залету. Конкретными психами – когда лицо на отвале и слюни изо рта – были здесь от силы процентов тридцать. Остальные выглядели хоть и неформально, но в целом не буйными. Одна деваха прям даже понравилась. Из странного в ней – только некоторый перебор с кошачьим стаффом. Комбез тигровый, обруч с ушками, когти заточены жестко. А в остальном – прям мой вайб. Фигура топ, грудь сочная, глаза огромные, с огоньком. И когда мадре свалила в сортир, я к леди-«кошке» подкатил:

– Ты здесь за что?

Она ответила – голос нежный, улыба милая:

– Однокласснику наваляла.

– Ты? – Я прифигел.

– Не лично. Я вдохновитель и организатор.

– А за какие грехи?

– У нас при школе киса живет. Глупышка такая – доверчивая, ко всем липнет. А этот дебил ее колбасой заманил и банку консервную привязал к хвосту. Она чуть не двинулась со страха.

– Ну так за дело, получается, наваляли, – оценил я.

Рядом с девахой сидела какая-то грымза – по виду не мать, типа училки или социального педагога. Тянула шею, подслушивала и сразу влезла с комментом:

– Головой в унитаз засунули парня. В женском туалете.

Я не удержался. Фыркнул. Спросил:

– И за это в дурку?!

– А я его еще потом заставила прощения у кисы просить, – легко призналась красотка. – И перевела всем – с ее языка, – что пощады не будет. Чисто по приколу.

Я представил картину. Пожалуй, и сам мог бы такое замутить. М-да, раньше не думал, что за креатив в дурку запихивают.

Спросил девчонку:

– Тебя как звать?

– Сюзи, – отозвалась она кокетливо.

– Тогда я Фил.

– Я правда Сюзанна.

– Ну а я – правда Филипп.

Мы улыбнулись друг другу.

…Мадре вернулась, местный туалет обругала – «бумаги нет, вода только холодная и ржавая». Девушке-«кошке» (та присела на ее стул, но сейчас вскочила) приветливо улыбнулась. Спросила с интересом:

– У вас глаза подведены – или татуаж?

– Наколочка, – ухмыльнулась та. – Чтоб смывать не заставили.

– Отличная работа, – похвалила мадре.

– У меня ма – художник по гриму, – пояснил я.

– Ой, круто! А вы чисто красите или можете любого грузина точь-в-точь под Сталина загримировать?

– Сталина не пробовала. А Гитлер – да, есть в фильмотеке.

– Эх, повезло тебе с маман! – сказала она с завистью. – Не то что моя. За межресничку на неделю без кэша оставила. И сейчас тоже. Когда из школы набрали, сказала, чтобы без нее разруливали, – пальнула злобным взглядом в сопровождающую. – За меня один только брат впрягается. Но у него сейчас мобила вне доступа.

Сказать по правде, я и сам был рад, что мадре при мне. Пусть в последние годы она стала слишком правильной, вечно выносила мозг то за оценки, то за пивас, но в сложной ситуации без вопросов встала на мою сторону. Так что, когда позвали на консилиум, я изо всех сил старался ее не подставить. На новую порцию вопросов-провокаций отвечал однозначно: мысли свои не слышу, к людям с подозрением не отношусь, про самоубийство не помышляю. Богиню Хель часто вижу во сне, потому что скандинавской мифологией интересуюсь и много читал по теме.

Когда снова к горгоне Медузе прицепились, заверил:

– Да я прикалывался просто. Реально училка – дико вредная. И правда на Медузу похожа. Хотите, фотку покажу? Там в натуре легко представить, что у нее вместо волос змеи.

Врачи (на сей раз было их четверо) отказались. Они пытались меня сбить всякими каверзами, но я стоял на своем как кремень: сроду со мной ничего стремного не происходило. А на приеме амбулаторном чисто рофлил:

– В театральный готовлюсь, вот и понесло, когда столько зрителей увидел.

Доктора кивали благожелательно, и я почти уверился: сейчас отпустят. Но тут самый главный (тот, что качок) вкрадчиво попросил:

– Филипп, расскажите теперь про свое отношение к самоубийству.

– Резко отрицательное, – отрезал я.

– У нас другая информация.

Врач придвинулся к монитору и с выражением зачитал: «Перед одноклассниками Филипп Меркулов неоднократно выступал в роли „лишнего человека“; фактически утверждал, что не видит себе места в окружающей серой действительности; декларировал, что лучше погибнуть молодым на дуэли, чем влачить жалкое существование до старости».

Понятно. Заключение школьной психологички. Я буркнул себе под нос: – Вот крыса.

А доктор почти радостно продолжал: «Филипп неоднократно демонстрировал отсутствие инстинкта самосохранения. Так, однажды он заявил одноклассникам, что способен молча вытерпеть любую боль, и поспорил с товарищем, что не издаст ни звука, если тот потушит о его руку зажженную сигарету».

Мадре побледнела. Шрам на предплечье она видела – я, конечно, наврал, что козел-одноклассник уронил бычок мне в рукав и я не успел его немедленно вытащить.

Врач отвернулся от компьютера, строго спросил:

– Зачем ты это делал?

– Я мужчина. Хотел силу воли проверить.

– Тебе нравилось испытывать боль? – подключилась еще одна докторица.

– Конечно нет. Задача была убедиться, что действительно можно вытерпеть ее без нытья.

«…Также Филипп – единственный в классе – принял участие в русской рулетке. Под проливным дождем спустился из окна третьего этажа по водосточной трубе и всем рассказывал, что было настолько скользко, что пару раз он едва не сорвался».

Врач снова прервал чтение:

– А в этот раз что проверял?

– Ничего. С урока отстойного хотел свалить. А охранник не выпускал.

– Почему тогда было не вылезти из окна первого этажа? – поинтересовался он деловито.

– Понтовался. Перед девочками.

«…В беседе по поводу его эскапады Филипп категорически заявил, что в принципе не дорожит жизнью и, если бы он сорвался, многие были бы только рады».

Мадре кусала губы. Я на эмоциях воскликнул:

– Да я нарочно ее бесил! Эта наша психолог – тупая курица!

– А зачем ты обещал всех в школе перестрелять?

– Да болтун я! Идиот! Не в смысле больной, а базар не умею фильтровать! Достала меня эта училка, вот и накидал лишнего на эмоциях.

– Ты умеешь стрелять?

– Нет – и учиться не хочу.

– Однако охотничье ружье в семье имеется.

– Ну и что? Лежит в сейфе, ключ маман всегда при себе держит.

– Игорь Валерьевич в своем заключении настроен однозначно, – обернулась к качку тетка-доктор. – Считаю, мы тоже не можем взять на себя ответственность. Ни моральную, ни тем более юридическую.

– Согласен, – кивнул Рэмбо в белом халате. И внушительно объявил: – Филипп, мы не можем тебя отпустить. Подпиши, пожалуйста, согласие на обследование. Сам подпиши.

– Я настолько сильно похож на дурака?

– Так будет лучше – в первую очередь для тебя! Полежишь недельку, пройдешь тесты – и уйдешь здоровым, без всяких учетов. Мы данные в диспансер по месту жительства не передаем.

– Не буду я ничего подписывать!

– Значит, госпитализируем недобровольно. Предупреждаю сразу: это гораздо хуже. На всю жизнь клеймо останется. Тебе скоро восемнадцать. Не отмоешься потом.

И протягивает мне бумажку.

Я кинул взгляд на мадре. Выглядела она после откровений психологички весьма растерянной. Но даже сейчас не слилась. Решительно помотала головой:

– Не уговаривайте. Мы не согласны. А попробуете недобровольно – поплатитесь. Еще как! У нас, в конце концов, демократия! Репрессивная ваша психиатрия давно в прошлом!

– Филипп, решение принимать в конечном итоге тебе, – сурово изрек доктор. – Поверь, лучше по своей воле. А будет недобровольная – сам себе огромные проблемы создашь.

– Я ничего не подпишу! Ма! Давай полицию вызывать!

– Да сейчас поздно, – сказал качок с напускным сочувствием. – Консилиум уже принял решение. Теперь только в суде будешь пробовать оправдаться.

– Ка-ком суде?

– У нас все по закону. В течение сорока восьми часов пройдет судебное заседание. Здесь, в больнице. Судья и решит, насколько обоснованно наше решение.

– Я… я не отдам его! – дрожащим голосом вступила маман. – Как вы не понимаете?! Он обычный парень! Подросток, творческая личность! Это позерство, эпатаж – но никак не болезнь!

– Эх, мамочка, – вздохнула одна из докториц. – Ваш мальчик на грани, поймите. Хотите, чтобы его очередная суицидальная попытка удалась? Кого тогда винить будете? Себя?

– Чушь, – отрезала она. – Я знаю своего сына и готова взять на себя ответственность.

Маман схватила меня за руку и пообещала:

– И полицию я вызову. А еще… еще журналистов. Ваши действия – незаконны.

– Вызывайте, – равнодушно сказал врач. – Но если есть решение консилиума, полиция не приедет. А журналистов мы сюда не пустим.