«Это была почти что игра»
– Сектор создали, – рассказывает С.М. Толстая, – можно было произносить слово «семиотика». Хотя никто не понимал, что это такое, и до сих пор, по-моему, мало понимают.
– Все люди, которые занимались структурной лингвистикой, – замечает Б.А. Успенский, – знали, что Соссюр говорит о семиотике; о семиологии, но это вопрос французского языка: семиология и есть семиотика. Хочешь изучать язык, думай о семиотике. Можно не думать, конечно, но есть такая вот перспектива изначально. Структурная лингвистика – ну, то есть лингвистика вообще – часть семиотики. В Америке так не думают, потому что они воспитаны на Пирсе и каким-то образом умеют его понимать. Пирс же большой путаник, и американцы вслед за ним считают, что семиотика – это часть логики. А с моей точки зрения – «с моей» я говорю из осторожности, мне кажется, с нашей точки зрения, – семиотика – это предельно общая лингвистика. Вот существует общая лингвистика, а есть общая общая лингвистика. То есть существует некая надлингвистика, которая и является семиотикой, часть из которой – лингвистика.
«Когда в 1962 году готовилась первая конференция по семиотике, – вспоминал М.Л. Гаспаров, – я получил приглашение в ней участвовать. Это меня смутило. Слово это я слышал часто, но понимал плохо. Случайно я встретил в библиотеке Падучеву, мы недавно были однокурсниками. Я спросил: „Что такое семиотика?“ Она твердо ответила: „Никто не знает“. Я спросил: „А ритмика трехударного дольника – это семиотика?“ Она так же твердо ответила: „Конечно!“ Это произвело на меня впечатление. Я сдал тезисы, и их напечатали.
Сейчас, тридцать лет спустя, мне кажется, что и я дорос до той же степени: не могу сказать о семиотике, что это такое, но могу сказать о предмете, семиотика это или не семиотика» 223.
Сам термин «семиотика», впрочем, в то время еще считался сомнительным, в публичной речи его старались избегать. Именно поэтому симпозиум по семиотике официально именовался симпозиумом по структурному изучению знаковых систем. Организован он был сектором структурной типологии славянских языков Института славяноведения совместно с Лингвистической секцией Совета по кибернетике.
«Можно по справедливости сказать, – пишет Т.М. Николаева, – что состоявшийся в Москве в декабре 1962 года „Симпозиум по структурному изучению знаковых систем“ был неким взрывом, „катастрофой“ в эпистемологическом смысле, шоком. А для подготовивших симпозиум юных сотрудников сектора был он веселым праздником, за который пришлось потом очень долго расплачиваться, в наибольшей степени Вяч.Вс. Иванову и В.Н. Топорову» 224.
– Знаменитый скандальный симпозиум по знаковым системам, – вспоминает Толстая, – так называемый симпозиум по семиотике. Уж там такого себе напозволяли все!
«В раннем составе сектора, – продолжает Николаева, – именно в том составе, который и подготовил Симпозиум 1962 года, абсолютно органично объединились люди, пришедшие из машинного перевода, математической лингвистики, с одной стороны (И.И. Ревзин, Т.Н. Молошная, Т.М. Николаева, З.М. Волоцкая), с другой же – как бы далекие от этого „индоевропеисты“ (сам В.В. Иванов, В.Н. Топоров, А.А. Зализняк, М.И. Бурлакова [Лекомцева]). Органично вписалась в этот круг и „классик“ по образованию, первый аспирант сектора Т.В. Цивьян.
Подобного неожиданного сплава как будто бы в мировой семиотике нет нигде, и это также дает основания для выделения крупным планом именно этого „учрежденческого“, как можно подумать, научного союза. Как видно, все участники этого объединения были лингвистами. Ни один из них за все годы не стал заниматься исключительно семиотикой, оставив собственно лингвистическую сферу, – у всех непрерывно выходили статьи и монографии лингвистически высокопрофессиональные».
– Я принимал там живейшее участие, – говорит Б.А. Успенский. – Симпозиум был организован Институтом славяноведения, но он был для всех, он был открытый. Туда приглашались разные люди.
На симпозиуме было представлено семь секций:
1. Естественный язык как знаковая система;
2. Знаковые системы письма и дешифровка;
3. Неязыковые системы коммуникации;
4. Искусственные языки;
5. Моделирующие семиотические системы;
6. Искусство как семиотическая система;
7. Структурное и математическое изучение литературных произведений.
Первое заседание симпозиума открыл возглавлявший Совет по кибернетике академик А.И. Берг.
– Была полная свобода в выборе тем, – вспоминает Т.В. Цивьян. – Располагались мы тогда в особняке в Трубниковском переулке, у нас была там маленькая комната, в которой стояли, по-моему, четыре стола, и как мы там умещались, когда были какие-то заседания, присутственный день, до сих пор непонятно. И вот мы там обсуждали, кто что хочет докладывать на этом симпозиуме по семиотике. Тогда Андрей Анатольевич Зализняк выбрал дорожные знаки, а я выбрала правила этикета. Это была почти что такая игра. Симпозиум прошел у нас же в институте, после чего последовало письмо из ЦК или из какой-то другой организации, всю эту семиотику прикрыли, уже никаких продолжений и никаких публикаций не было. И только через несколько лет, когда возникли связи с Юрием Михайловичем Лотманом, это перешло в Тарту.
– На симпозиуме по структурному изучению знаковых систем в 1962 году, в декабре, – рассказывает Н.В. Перцов, – я увидел в программе: Зализняк. Думаю: «Нам Шиханович сказал, надо Зализняка слушать». Но тема доклада – «Семиотика знаков уличного движения». Я подумал: «Что же это такое? Лингвист молодой, которого Шиханович нам рекомендует, занимается такими странными вещами!» Ну, поскольку Шиханович сказал, что надо знакомиться и что мы должны ходить на этот симпозиум, я решил, что я, конечно, Зализняка не упущу.
Появляется он на сцене и начинает тонким фальцетом, вернее голосом, сбивающимся на фальцет, что-то такое изящное рассказывать про знаки уличного движения. У него какой-то транспарант висел, чтобы показывать эти знаки, видимо, он дома на ватмане начертил. Я подумал:
«Конечно, это замечательно; человек изящный, красивый, молодой, – и я уже знал немножечко о его выдающихся успехах на ниве изучения языков и так далее, – но почему я должен знакомиться с человеком, который говорит о такой странной вещи?!»
– Там было много народу, очень большое воодушевление, – продолжает Б.А. Успенский. – И посреди симпозиума разразился скандал, потому что начальство – всякое начальство, оно как змея: до нее не сразу доходит, что происходит, – вдруг оно поняло, что происходит нечто ужасное, не соответствующее принятым идеологическим догмам. И посредине симпозиума (я вообще других таких случаев не знаю) симпозиум был остановлен на полуслове. Пришло начальство – Шептунов Игорь Михайлович пришел и, ясное дело, закрыл всё.
– Я такого не помню, – говорит Николай Перцов. – Я думаю, это все-таки, может быть, некоторая гипербола со стороны Бориса Андреевича. Но я неуверенно говорю. Мне кажется, насильственно он не был закрыт – там была такая опасность. Я все четыре дня туда ходил. Симпозиум перемещался, он же был не в одном здании. Он был в Институте славяноведения, который и организовал этот симпозиум. Он был в Институте иностранных языков (тогда Московский государственный педагогический институт иностранных языков). И еще где-то он был. Завершающее заседание было в Инславе, который тогда помещался в Трубниковском переулке, и оно было несколько скандальным: философы вмешались в это дело. Там в основном были доклады, касающиеся конкретных семиотических проблем, включая лингвистику, были и чисто лингвистические доклады. Слух об этом симпозиуме шел, там были даже какие-то журналисты. И об этом узнали философы, они пришли на последнее заседание, на обсуждение, и устроили почти обструкцию тому, что происходило. То есть они стали говорить, что нужна философская подоплека и что нужно подключение марксизма-ленинизма, что совершенно не затронуты философские вопросы семиотики. Вообще слово «семиотика» не всем нравилось. «Знаковые системы» – ладно, это хорошо, а «семиотика» – не очень. Короче говоря, последнее заседание превратилось в несколько скандальный разговор. Вячеслав Всеволодович Иванов очень активно возражал и их подавил собой. Надо сказать, что Вячеслав Всеволодович уже тогда выглядел как мэтр. А ему было всего лишь тридцать три года.
– Но, во-первых, мы кое-что успели рассказать, – продолжает Б.А. Успенский, – а во-вторых, что самое главное, – мы издали тезисы[60]. Начальство, конечно, эти тезисы арестовало, но половина тиража (тираж был 1000 экземпляров) уже была у нас. Мы эти тезисы стали распространять – так они попали к Юрию Михайловичу [Лотману], и он ими заинтересовался.
– Эта книжечка тезисов, – говорит Толстая, – она совершенно замечательная. У Зализняка там несколько тезисов: одни о правилах дорожного движения, вторые – на самом деле программные просто для него дальше – «О связи некоторых формальных синхронных описаний с диахронией»[61]. Немножко я путаю названия, но суть такая.
Там, конечно, народ развлекался как мог. Боря Успенский с Ритой Лекомцевой опубликовали тезисы о семиотике карточной игры. Саша Пятигорский со своими восточными философиями что-то напридумывал. Таня Цивьян – тоже туда же сразу, хотя она еще совсем молодой аспиранткой была: «Что такое семиотика этикета», или что-то в этом роде[62]. Люди, которые воспитаны на классической науке, на это смотрели как на настоящий шабаш, и кроме того, «вообще много себе позволяют!». Надо сказать, что и позволяли, конечно… Сейчас немножко смешно на какие-то вещи смотреть, да и тогда было уже иногда тоже.
Боже мой, да какие же там были люди! Вроде Алика Жолковского и Юры Щеглова – ну, тот более выдержанный, а Жолковский и некоторые другие такие же, они там себе позволяли все, что угодно, и все это, конечно, не без какой-то позы, бравады.
В предисловии к сборнику тезисов симпозиума Вяч.Вс. Иванов писал:
«Семиотика – это новая наука, объектом которой являются любые системы знаков, используемые в человеческом обществе.
С точки зрения современных кибернетических представлений человек может рассматриваться как такое устройство, которое совершает операции над различными знаковыми системами и текстами, причем сама программа для этих операций задается человеку (и отчасти вырабатывается в нем самом) в виде знаков».
– Нас пропагандировала центральная пресса, – рассказывает Б.А. Успенский, – потому что это был возмутительный случай, и появились статьи, причем в очень-очень тиражных изданиях, с миллионными тиражами и очень авторитетных. Я уж не говорю о профлитературе. В журнале «Коммунист» появилась статья Ильичёва – он был заведующий идеологическим отделом ЦК, – где говорилось, какое безобразие… Но мало того, что говорилось: там приводились цитаты. Мне особенно повезло, меня очень цитировали. Слава богу, не приводили мое имя. Ну вот: «Он говорит, что язык – это система знаков, что искусство – это система знаков, и что изучает язык карточного гадания. Ха-ха-ха!» – и так далее.
Читать тогда было абсолютно нечего, и люди читали отрицательные рецензии. Как правило, скажем, об абстрактном искусстве мы все узнавали из того, как нельзя писать картины. Потом, когда мы познакомились с реальным абстрактным искусством, это было большое разочарование, потому что единственным источником информации были негативные оценки того или иного феномена. Так и здесь: это создало нам очень большую славу.
«Реакция на Симпозиум последовала очень быстро, – пишет Т.М. Николаева. – На сессии Академии наук должен был выступить с докладом Л.Ф. Ильичёв – секретарь ЦК КПСС и академик. На с. 75 предварительного машинописного текста его доклада говорилось: „В декабре прошлого года в Москве проходил симпозиум по структурному изучению знаковых систем <…>. Выхолащивая идейное содержание искусства, забывая его отражательную функцию, они сводили всё к чисто формальным приемам исследования. В докладе "О семиотике искусства" (Б.А. Успенского. – Т.Н.), например, утверждается: "Произведение искусства можно рассматривать как текст, состоящий из символов, в которые каждый подставляет свое собственное содержание (в этом отношении искусство аналогично гаданию, религиозной проповеди и т.д.)"“. Можно понять поэтому, в какой мертвой публикационной зоне оказались сотрудники сектора во всем том, что касалось семиотики, и с каким удовольствием и благодарностью приняли предложение Ю.М. Лотмана публиковаться в „Ученых записках Тартуского университета“».
– На этой довольно знаменитой семиотической конференции, скандальной, – рассказывает Ю.Д. Апресян, – было выступление Шайкевича. Выступление было сатирическое – он подверг осмеянию все, что там слышал: синтаксические деревья у него назывались синтаксическими рогами – это деталь яркая, которую я запомнил. Но я помню, что это было невероятно остроумное, оппозиционное; сказать, что это было резко критическое выступление, это очень неадекватно выразить существо дела, – издевательское абсолютно. Ну, тогда там действительно было много таких полускандальных докладов – по задержанному спермоиспусканию, любовь по-индусски – оказывается, там есть какие-то ритуалы[63] … Скандальное все это было.
И тогда очень резко выступил – был такой Андреев в Петербурге, партийный лингвистический деятель. Он знал довольно много языков, но был сугубо, в доску, советский. Он написал какой-то донос, было большое разбирательство. Я помню, как в Институте русского языка тоже было разбирательство, и должен был присутствовать Шаумян. Но он попросил меня присутствовать на этом разбирательстве, у него, мол, какие-то другие дела. Я все это выслушал, выступать по существу я там не мог… Я не помню, сказал я там что-нибудь или нет. Но, в общем, как-то они обратили на себя внимание высших партийных органов.
– Это, конечно, могло плохо кончиться, – вспоминает Б.А. Успенский. – Мне предстояло защищать диссертацию, и как раз накануне моей диссертации было заседание идеологической комиссии ЦК во главе с этим Ильичёвым, где мои работы обсуждались. Я понимал, что не дадут. Но как-то не дошло до этого. И защитил. Первую, кстати, структурную диссертацию в университете и вообще, по-моему, в Советском Союзе. Еще защищал Ревзин, но он докторскую защищал, а я – кандидатскую. Я уж не помню, кто из нас сначала. Ну, в общем, или первый, или один из первых.
«Тут же нам дали по голове, – рассказывает Т.В. Цивьян. – То есть пришло письмо из ЦК о порочности симпозиума. Тираж тезисов спрятали. Потом, много лет спустя, экземпляры этого тиража оказались в институтском сортире. В 1962 году мы не боялись, что отдел закроют, боялись потом, в 1968 году, после подписантства, но это другая история. Тем не менее в 1962 году семиотику прикрыли» 225.
– После того, – продолжает рассказывать Б.А. Успенский, – как у нас первый тираж тезисов забрали, у нас готовились сборники – я помню, даже два сборника печатались – продукт этого сектора Института славяноведения. Там были и мои работы. То есть не только участники сектора, там были приглашены и другие. Набор разобрали – тогда еще был набор, – сборники так и не вышли. Казалось, что на этом наша жизнь кончилась. Так оно и было бы, если бы к Юрию Михайловичу [Лотману] не попал наш сборник тезисов. Сборник его заинтересовал, и он приехал с нами знакомиться. Он приехал зимой 1964 года, и летом была уже Школа. Первая школа по вторичным моделирующим системам в Кяэрику, недалеко от Тарту. В Эстонии основной проблемой была не борьба структурной и неструктурной лингвистики.
«Анализ программы 1962 года и сравнение ее с тематикой самых последних „мировых“ семиотических сборников и конференций, – писала Т.М. Николаева в 1997 году, – прямо говорит о том, что сорок лет назад „у нас уже было“ – вплоть до „семиотики гадания“. Лишь некоторые названия надо чуть-чуть модернизировать» 226.