Душа, душа, спала и ты…

Но что же вдруг тебя волнует,

Твой сон ласкает и целует

И золотит твои мечты?..

Блестят и тают глыбы снега,

Блестит лазурь, играет кровь…

Или весенняя то нега?..

Или то женская любовь?..

Новый, 1910 г. Василий Агапкин встретил в полном одиночестве, в сыром номере дешевой гостиницы, пожелав самому себе укрепиться духом, чего бы это ни стоило. Предстояло взять свою музыкальную Бастилию – поступить в училище.

Первые дни нового года принесли ему удачу. Он был принят штаб-трубачом в 7-й запасной кавалерийский полк. Ему выделили комнату в одном из полковых корпусов, и теперь он мог всерьез заняться подготовкой к экзаменам…

Весна пришла рано. Раскрепостились ото льда Студенец и Цна. В самом начале мая зацвела сирень. Воздух, напоенный ароматом молодых листьев, сирени, запахом земли, становился все теплее, душистее. Вечные певцы-лирики птицы заводили песни радости и любви. По весне люди нарядно приоделись, и, казалось, появилась в их взглядах надежда на лучшую жизнь, добрые перемены.

Почти каждый день Василий с оркестром либо маршировал, либо проезжал на лошади по улицам ожившего города. К неописуемому восторгу жителей, особенно детей, босоногих, звонких, бегущих, спотыкаясь в пыли, за музыкантами, оркестр играл старинный марш «Егерский» или что-нибудь подобное. А впереди музыкантов гордо бежал пес Казбек.

Вечерами музыканты становились воистину демонами парка. Казалось, не было такой девушки или молодого человека, который оставался бы сидеть дома в эти тихие, по-южному теплые вечера, когда звучала музыка старинных вальсов. Плавно и словно на мгновенье замирая в воздухе, она плыла вдоль реки, наполняя душу нежной сентиментальностью и философическими раздумьями о жизни – «все пройдет, все минет».

Гусарский мундир, расшитый золотыми нитками по красному сукну, лихие усы и изогнутые брови над блеском живых глаз – Василий был неотразим. Молодого музыканта давно заметили поклонницы его таланта, но он, казалось, не видел никого. Капельмейстер оркестра, в котором играл Василий, добродушный лысеющий толстяк по фамилии Милов, иногда давал знак в сторону молодого трубача, и тот начинал солировать. Труба то радостно пела, то плакала, чистым девичьим голосом рассказывая печальную историю любви. И у публики слезы невольно навертывались на глаза…

Однажды в перерыве к музыкальной раковине подошла высокая русая девушка. Она негромко подозвала Василия и попросила его дать на время ноты исполненного оркестром вальса, чтобы переписать их для больной подруги. Ноты, как оказалось, были поводом для знакомства, но разве это имело значение? Случилось то, что и должно было произойти. Молодой музыкант влюбился.

Ольга Матюнина работала портнихой-надомницей, или модисткой, как это более поэтично называлось в то время. Ремесло ее, такое житейски нужное, пользовалось в городе популярностью. Она обшивала купеческие дома и слыла хорошей мастерицей. Шила быстро, со вкусом и добротно. Сама одевалась по моде и была хороша собой. Шел ей тогда 22-й год.

Думал ли Василий о женитьбе, готов ли был создать свою семью? На этот вопрос жизнь ответила утвердительно. Василий теперь уже довольно прочно стоял на ногах. Он был материально независим и самостоятелен, более того, аккуратно помогал деньгами своей мачехе Анне Матвеевне и даже понемногу откладывал на покупку хорошего инструмента. Он привык ограничивать себя – не мотал деньги ни на выпивки, ни на развлечения, которые, как правило, сопровождали жизнь вольнонаемного музыканта. Василий дал клятву на могиле отца стать человеком и всю жизнь был верен ей.

Да, штаб-трубач в полку получал невесть какое, но все же жалованье, вполне сносное по сравнению с нищенским существованием, которое влачило подавляющее большинство рабочего люда того времени.

Выходец из бедной семьи рано почувствовал горький привкус хлеба, добытого трудами немалыми. Бедное, лишенное материнской ласки детство не выветрилось из памяти, как бы войдя в дух и плоть Василия Агапкина. Оно шло рядом с ним в его самостоятельном, без надежды на поддержку, пути. Васе не на кого было рассчитывать, не на кого положиться, даже некому выплакаться. Суровая казенная жизнь еще больше обострила в неочерствевшем сердце тягу к добру и нежности.

Василий и Ольга поженились в начале 1911 г. Свадьбу сыграли скромную, пришло несколько человек, самых близких людей и товарищей. Теперь Ольга Алексеевна стала носить фамилию Агапкина.

Бесконечные скитания, неустроенность, чужие дома рождали непреодолимое желание иметь свой угол, свое гнездо. И вот такая возможность представилась. Молодая чета переезжает из полковой комнаты в казарме в небольшой домик с двумя комнатами на Гимназической улице, спрятанный от шумных дорог. Правда, особенно шумных улиц в тогдашнем Тамбове не было. Но будь его воля, Василий поселился бы как раз на самой оживленной, в гуще звуков и людской суеты. Много позже в Москве, когда Василию Ивановичу предложат на выбор несколько квартир с окнами во двор и на улицу, он остановится на той, которая окнами была обращена к Садовому кольцу, туда, где бурлила жизнь. Он не переносил безмолвия, любил жизнь во всех ее проявлениях. Его влекло движение, а не покой, гомон людей, а не тишина. Тогда в Тамбове выбирать не приходилось. Подвернулся случай, и молодые были счастливы, что наконец-то могут устроить свой быт, домашний очаг.

Женитьба мало чем изменила уклад жизни Василия. Вставал он по-прежнему с жаворонками. На службу в полк приходил не в последнюю минуту, не мчался на пределе времени, а отправлялся не спеша, заранее, с запасом. В тиши еще не проснувшегося дня доставал инструмент, ноты. Начинал с легкой разминки, постепенно переходил к более сложным партиям. И если уж брался за новую вещь, делал ее всю, до конца, не надеясь на то, что выручит его в будущем вдохновенный экспромт. Он следовал принципу, которому не изменял никогда: «Делаешь наполовину – значит, не делаешь вовсе».

Совмещать занятия, подготовку к училищу со службой – это требовало немалых усилий. Занимался самостоятельно, а по некоторым дисциплинам с репетиторами – помогала через своих друзей жена, жившая постоянно в Тамбове и многих здесь знавшая. Долгими зимними вечерами под монотонный ритм швейной машинки склонялся Василий над учебниками.

Однако не одним занятиям были отданы будни. Искали выхода творческие силы. То вдруг наплывали скорбные воспоминания детства. То светлыми всепобеждающими силами любви и радости наполнялась душа. Хотелось выразить эти разноречивые чувства, но не словами, нет. Рождались звуки. И звуки виделись ему цветными, гармонично очерченными, согласованными между собой. Хотелось держать их, не дать им бесследно исчезнуть. Рука в такие минуты невольно тянулась к бумаге. Он что-то набрасывал, перечеркивал, но и с досадой и решимостью, недовольный собой, рвал написанное на мелкие кусочки, засыпал поздно, терзаемый муками от невысказанного чувства.

Так мелькали дни и месяцы. А в них была работа, работа, работа. Без явных, ощутимых результатов. Казалось, ничто не движется вперед, застыло на месте. Однако впечатление это было обманчивым. Большой труд рано или поздно не может не пробить себе дорогу.

Пришла осень 1911 г. и принесла в его жизнь долгожданное радостное событие. Он, Василий Агапкин, выдержал с успехом экзамены, был зачислен в Музыкальное училище на медно-духовое отделение по классу профессора Ф.М. Кадичева.

Здесь стоит сказать об этом учителе особо, потому как влияние первого серьезнейшего музыканта на развитие творческих способностей молодого трубача оказалось поистине огромным. Василий жадно ловил каждый жест, впитывал каждое слово этого удивительного педагога, человека редкой культуры и образованности. Федор Михайлович обладал разносторонними дарованиями, счастливо сочетая в себе качества композитора, исполнителя и педагога. Почти сорок лет, до конца своей жизни (умер он в 1942 г. – Примеч. авт.) он отдавал преподавательской деятельности в училище. Его талантливому композиторскому перу принадлежат 8 опер, 9 симфоний, скрипичные произведения, оперы для детей. Это он в 1924 г. пишет на смерть В.И. Ленина симфонический этюд «Ленин». Кадичев был одним из организаторов Союза оркестровых музыкантов, членом правления ревизионной комиссии РАБИСа.

Вот далеко не полный перечень того, что было сделано этим тружеником, скромным человеком и тонким, проникновенным художником. Быть может, в какой-то мере и от него Василий Иванович унаследовал хватку мастера, вечную неудовлетворенность сделанным, умение заражать окружающих своими идеями, уважая вместе с тем мнение других. Федор Михайлович, как рассказывал в своей семье Василий Иванович, часто любил повторять слова Радищева, и слова эти он, Агапкин, пронес через всю жизнь: «Только тогда станешь человеком, когда научишься видеть человека в другом». Кадичев относился к человеку как к неповторимой личности. Переубеждая в чем-то своего ученика, делал это ненавязчиво, стремясь к тому, чтобы к одному результату, к одному выводу они пришли вместе.

Когда Василий поступил в училище, Кадичев был молод. В те годы его творчество несло на себе печать подражательности, излишней эмоциональности, формального новаторства. Однако крайности его художественных исканий никогда не отражались на его занятиях с учениками. Терпимость по отношению к другой, подчас противоположной его собственной творческой манере, выдержанность и корректность в общении с людьми – таковы неизменные черты его характера, проявлявшиеся на протяжении всей жизни.

Василий Иванович с большим почтением и благодарностью всегда отзывался об этом человеке и считал, что от него во многом зависела его дальнейшая композиторская деятельность. Беспристрастный и проницательный ценитель таланта, Федор Михайлович понимал, как важно поддержать, не дать погибнуть росткам нового, самобытного. Действительно, именно в это время Василий Агапкин начинает сочинять музыку. Поначалу небольшие вещи. Незрелые, наивные, но с подлинными проблесками, находками. А это означало – надо работать.

Василий работает без устали, увлеченно, фанатично, пытаясь восполнить пробелы своего музыкального образования. Его влечет к большому искусству, он с головой погружается в изучение классики. Пытается вникать в партитуры, представить себе звучание всего оркестра с листа нотной бумаги. Каждый день приносит ему открытия. Неожиданно для себя он обнаруживает, что многие классические произведения восходят к народной песне, начинает понимать простоту музыкального языка великих русских композиторов. Он постепенно постигает сущность гармонии и контрапункта.

Василий не замечает ничего вокруг. Он часами просиживает в маленьком душном классе медно-духовых инструментов на втором этаже, где помещался лишь рояль и едва можно было пройти боком к окну. Но что такое теснота, когда грудь легко дышит просторами «Псковитянки» и «Царской невесты», «Ивана Сусанина» и «Хованщины»? Римский-Корсаков, Глинка, Мусоргский, Чайковский – жизни не хватит, чтобы охватить всю мощь их гения, осознать глубинные истоки созданных ими полотен. Да разве слыхивал он раньше, скажем, об опере «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Римского-Корсакова? Одно название чего стоит. Вот они, истинные картины народной жизни, вот она, правда жизни! А как точно определяли композиторы свое творческое кредо в жизни! Прочитал у Мусоргского – все вдруг словно молнией озарилось: «Жизнь, где бы ни сказалась, правда, как бы ни была солона… вот моя закваска, вот чего хочу и вот в чем боялся бы промахнуться». «Такая музыка, – размышлял про себя Василий, – сближает людей, роднит их, делает близкими по духу». Только теперь он начинал понимать, что такое замысел композитора и идея произведения, как достигается мелодичность рисунка, как используются богатейшие лады – старинные, народные. Поражался, с каким совершенством владели классики инструментальным и вокальным письмом.

Изо дня в день: полуночные просиживания над книгами, наутро работа в полку, потом занятия в училище. Жизнь, когда в сутках не хватает часа, а в неделе – дня. Василий ни на что не сетует. Лишь на собственные опусы маловато остается времени. Да вот инструмента нет, фортепиано. Не на чем заниматься. Но это поправимо, денег они с женой подкопили. Ольга Алексеевна понимала, что хороший инструмент становится предметом первой необходимости в доме, и тайком уже вела переговоры с владельцами.

Много верст исходила по городу, много домов обошла. А ходить ей становилось все тяжелее. Агапкины ожидали ребенка. Наконец удалось в одном из купеческих домов высмотреть и сговориться по сносной цене о приобретении старого рояля. Инструмент был хоть и подержанный, но в хорошем состоянии.

В доме был большой праздник. Когда Василий сел за рояль в своей комнате, радость его была неописуема. Он никогда в своей жизни не играл на фортепиано с более красивым тоном. Даже Федор Михайлович Кадичев заглянул к Агапкиным полюбопытствовать на приобретенное сокровище и, пробежав по клавишам, просиял: «Как звучит! Действительно, отличный рояль».

В доме назревала еще одна радость – появление нового члена семьи. К этому событию Василий готовился давно, с трепетом и гордостью. Но радости не суждено было свершиться. Ребенок родился мертвым. Сколько дней и ночей безутешных рыданий, сколько долгих и тягостных минут отчаянья! Казалось бы, жизнь начинала налаживаться. А вот горе обрушилось с той стороны, откуда его не ждали.

Василий уходил из дома, бродил по центру города, сворачивал с главных улиц в переулки. Роскошные особняки сменялись старыми почерневшими домами. Но он шел, не замечая ничего вокруг. Моросил игольчатый и стылый дождь. Желтые листья, подхваченные неожиданным и резким порывом ветра, с размаху впечатывались в черноту дороги. Деревья, покачиваясь, издавали скрип, похожий на стоны плачущих детей…