Тонкая флейта детским высоким голоском пела походную песню, а солдаты весело подхватывали и со свистом в дружном разноголосье хора усиливали ее, словно поднимая ввысь.

«Эх, кабы пойти в солдаты да делать мужскую работу и ничего на свете не бояться», – думал мальчик, заслышав издалека доносившееся пение.

Вечером, когда Вася помогал Анне Матвеевне по хозяйству, мелодия солдатской песни не выходила из головы. Он даже украдкой пробовал подобрать ее на дудочке.

Через несколько дней он вновь услышал и теперь уже увидел солдат. Они шли, поднимая сапогами пыль, бодрым шагом, отбивая ритм старинного марша. При виде солдат с инструментами Вася затрепетал весь, что-то отчаянно сжалось внутри от волнения. Он не заметил, как увязался за военными музыкантами. Среди них, к великому удивлению, были и его сверстники. Вася дошел с оркестром до будки в елочку у ворот и остановился в смятении, как будто в эту минуту ему предстояло сделать решающий выбор в жизни. Он боялся, что вот сейчас музыканты уйдут и унесут с собой и радость, и мечту. С завистью и восхищением смотрел он на инструменты, на своих ровесников-музыкантов в парадной форме. Его состояние заметили один из музыкантов поменьше остальных ростом, но чуть постарше Васи, подошел ближе и сказал прямо: «Хочешь у нас служить музыкантом, скажи своим мамке с папкой, пусть к нашему капельмейстеру придут. Если поешь и слух есть, может, и примет. Сейчас музыканты нужны».

Ни слова не проронил в ответ Вася, так и застыл, ошеломленный неожиданным предложением. Он готов был на все, на любую работу, начищать трубы до зеркальной, слепящей чистоты, мыть полы, клозеты, лишь бы быть «при музыке». Да и мачехе его, Анне Матвеевне, дальше так не потянуть. Добрая она женщина, однако ничего ей больше не останется, как отдать его в пансион для сирот.

Услышав от Васи про оркестр, Анна Матвеевна оживилась. Понимала, упусти они сейчас этот, быть может, ниспосланный судьбой случай, и неизвестно куда занесет ветер былинку-сиротинку, что станется с Васяткой. Где ей одной прокормить столько ртов! И так все руки истерла о заскорузлые от грязи и пота робы портовых рабочих.

Наутро, чуть рассвело, помыла мачеха Васю. Только вот не во что его было одеть. Даже на праздник. Одни старые штанишки. Подшила Анна Матвеевна длинную отцовскую рубаху, а чтобы не видны были заплаты на штанах, пониже спустила ее, подпоясав старым ремешком, и босым повела мальчика к батальонному начальству.

А как завидела строгого капельмейстера, упала на колени, взмолилась: «Пожалейте сиротку, возьмите к себе на службу». К счастью, капельмейстер, человек по натуре деятельный, не стал откладывать прослушивание. Ничего хорошего от этой пробы он, правда, не ждал, но отказать не мог – сердце у него было доброе. Да к тому же и службе требовалось пополнение. Стал он выстукивать не спеша простые ритмы пальцами по столу. Вася неожиданно для себя повторял их точь-в-точь. Как бы вторил эхом. Затем пошли задания посложнее. Нужно было отстучать пальцем или ладонью целый каскад ударов, да таких затейливых, что попроси самого же капельмейстера их повторить, он бы мог с легкостью сбиться. А Вася повторял.

Тучный капельмейстер даже привстал от удивления. Изумление было столь велико, что он дал Васе трубу и попросил дунуть в нее. Взял мальчик трубу в руки и твердо, будто делал это много раз, приложил к губам. Звук получился срывающийся, но сильный.

Были слезы, были проводы. Вера и Настя, словно барышни, вырядившись во все самое лучшее, повели Васю, взяв за руки. Маленький Ваня брел рядом. Им больно было расставаться с братиком – покладистым, тихим, чуть диковатым, но преданно их любившим.

Он навсегда сохранит благодарную любовь к Анне Матвеевне. И где бы с тех пор ни находился Вася, он аккуратно будет посылать ей большую часть своего жалованья, вплоть до ее кончины в 1916 г. Много лет спустя Василий Иванович напишет в своей автобиографии: «Играл на корнете, выступал солистом в оркестре. Хотелось больше заработать, чтобы поддержать своих маленьких сестер, брата и мачеху».

Итак, год 1894-й приоткрыл десятилетнему Васе дверь в мир музыки, и с тех пор он будет верно служить своей музе всю жизнь, семьдесят полных бурь и событий лет.

А пока босоногий мальчуган стал воспитанником-корнетистом 308-го пехотного батальона, стоявшего в Астрахани. На редкой фотографии тех лет среди военных музыкантов оркестра можно найти и Васю. На его фуражке отчетливо просматривается цифра 308. Это номер батальона. В руках у него маленькая труба – корнет-а-пистон, на которой он учился играть.

Посмотрим внимательнее на выражение лица маленького музыканта. Лицо сурово, сосредоточено. У детей обычно глаза другие – ясные, без забот и печалей. Если же заглянуть в глаза Васи, то поразит, до слез тронет не по годам возмужалый, взрослый взгляд, чуть испуганный, бесконечно грустный, но вместе с тем где-то в глубине согретый искрой надежды. «На кого опереться мне, круглому сироте? – словно говорит этот взгляд. – Не на кого. Кто поможет? Никто. Вдруг провалюсь, уволят, выгонят. Тогда конец. Назад уже возврата нет. Надо изо всех сил держаться, несмотря ни на что…»

Мир, в который вошел Вася, только издали казался безоблачным. Затянулось детство Васи в суровую казенную холстину, потекла жизнь по жестким законам казарменно-воспитательной системы старой армии. Муштра, розги, брань, побои – через все это предстояло пройти, все вытерпеть, и выдюжить.

Когда наступали «тяжелые минуты» отчаянье подступало к горлу, доставал из тайника бережно завернутую дудочку – несла она в себе свет отцовского тепла. Долго смотрел на нее, и в нем начинала звучать та далекая, до боли знакомая мелодия, которая, возникнув, уже неотступно сопровождала его. Она помогала легче сносить тяготы суровых условий службы.

Новичков тогда не считали за людей, и десятилетнему мальчику, облаченному в солдатскую форму, немало приходилось получать пинков и тумаков от бывалых служак. Василий Иванович значительно позже расскажет своей семье о некоторых эпизодах, воссоздающих быт и жизнь маленького музыканта. Вот один из них.

…Сидят музыканты за обедом. Варят, бывало, картошку-размазню. А миски ему, Васе, не досталось. Повар смеется, спрашивает: «Ну что, Васька, картошки хочешь?» И накладывает ковшом из кипящей кастрюли прямо в руки, а сам пуще прежнего хохочет, заливается. Картофельная кашица обжигает Васины ладони, он перебрасывает ее с руки на руку, дует что есть мочи в ладони, сам от боли корчится, но картошку не выпускает, а солдатам смешно.

Стали его, тихого да маленького, нет-нет да и клевать, кто повзрослее да посильнее. Кто знает, быть может, и затравили бы совсем, если бы не вступился за него некто Иванов, старый воспитатель. Заслонил от недобрых людей. Пришелся по душе ему мальчик с грустными серыми глазами, покладистым и трудолюбивым характером. Будучи человеком зорким, он сразу обнаружил абсолютный слух у Васи, его музыкальную одаренность. Молодые ростки, считал он, особенно нежны и ранимы. Вот и старался, как мог, сберечь Васин дар.

Иванов больше всего на свете ценил в людях талант и мастерство. Он внушал Васе, что мастерство – дело времени и даже при самых отменных природных данных, без черновой, порой нудной, а то и опостылевшей работы не обойтись. «Твоя игра, – говорил Иванов, – и святое ремесло, и твое будущее богатство. Музыка всегда необходима людям. Она будет кормить тебя и твоих детей, она будет рождать радость и любовь. Работай же со рвением, не чуя ног под собой, работай так, чтобы падать от усталости, и ты никогда не пропадешь. Куда бы ни забросила тебя судьба, с тобой будет твое ремесло. Оно и в черный день выручит тебя. У человека должен быть «золотой», зашитый в подкладку. У тебя всегда будет такой «золотой».

Отеческое отношение старика к юному другу придавало Васе больше уверенности, и он отзывался на поддержку своего наставника той же преданностью. Но самой дорогой платой учителю за труды были успехи ученика. Мальчик много работал. Он почти не знал обычных детских забав – не играл в лапту, не ходил на реку, редко бывал в парке, где развлекалась местная молодежь. Вася запирался один в классе, отгородившись от мира, и повторял, повторял по десятку раз уже разученные назубок партии, пока не добивался прозрачной чистоты и плавности звучания. И корнет его начинал петь. Иванов помог Васе впервые войти в мир музыки Бетховена и Моцарта, Шуберта и Шопена, Глинки и Римского-Корсакова, Чайковского и Мусоргского.

Необычайное усердие Васи люди заметили, и некоторые истолковали его по-своему. Мальчику исполнилось только 11 лет, и кое-кто, открыто посмеиваясь над ним, считал его выскочкой, выслуживающимся перед начальством. Иванов пресекал как мог нападки завистников. А чтобы убедить мальчика в ложности попреков, рассказывал о Моцарте, который в три года сочинял маленькие менуэты, о Бетховене, который играл перед публикой на фортепиано в 8 лет, о Шопене и Шуберте, которые с 9 и 10 лет начали писать серьезную музыку и выступать на сцене. Рассказы эти еще больше разжигали в Васе желание стать настоящим музыкантом, добиваться большего, не довольствоваться, не успокаиваться днем сегодняшним.

Плоды постоянного кропотливого труда не замедлили сказаться. Вскоре Вася становится лучшим корнетистом части. Ему все чаще поручают сложные соло.

Звучание корнета напоминает детский голос, а вот игра на нем дается нелегко – «характер» упрямый. Да ведь и Вася напорист, терпелив. Не выпускает инструмента из рук. Долгие часы репетирует. И вот наступило время, когда Вася в момент игры как бы сливался со своим корнетом воедино.

Только теперь Вася стал по-настоящему проникаться исполняемой им музыкой. И она открылась ему как бесконечное, неисчерпаемое море звуков, у которого нет и не может быть пределов. В редкие минуты вдохновения его игра становилась частью этого великого потока. И в нем самом рождалась музыка. Порой она находила выход, но и тогда не исчерпывала себя до конца, оставаясь всегда невысказанной песней его жизни.

Не одной только музыкой были заполнены солдатские будни. По сравнению с другими солдатами музыканты не занимали особого положения. Они не освобождались от муштры, их так же подвергали суровым наказаниям. И если бы не свела Васю судьба со старым музыкантом, трудно сказать, во что бы вылился для него произвол военного начальства, доведшего не один десяток измученных людей до побегов, тюрем и самоубийств. Не под силу было Иванову оградить своего воспитанника от всех подстерегавших его на каждом шагу несчастий. Поэтому, как только представилась возможность переехать на Кавказ и устроиться в оркестр вольнонаемным музыкантом пусть с небольшим, но жалованьем, Вася ухватился за нее обеими руками.

С батальоном, где пробыл четыре года, расстался с легким сердцем, а вот о товарищах, которые здесь появились, вспоминал долго. Навсегда сохранил он в сердце верность и благодарность первому своему учителю.

Пятнадцатилетнего Василия Агапкина ждали многие перемены. Его оседлая жизнь кончилась, началась новая с бесконечными переездами, сменой мест и знакомств. Скитания музыканта заносили его в самые разные уголки Кавказа.

В 1899 г. Василий Агапкин поступает в Аварский резервный батальон в качестве солиста на корнете. «Жалованье мне положили 10 рублей, – напишет Василий Иванович в своей автобиографии, – хотя по моей игре я мог бы получать и больше». У него были основания так писать, ведь к тому времени мало кто мог сравниться с ним в игре на корнете. Поэтому в названном батальоне он прослужил всего лишь год, отсылая почти все заработанные деньги семье. «Благодаря чему, – пишет дальше Василий Иванович, – ожила от нужд моя махеча, и меня это радовало».

В 1900 г. Василий перебирается в Грозный и поступает в оркестр 82-го пехотного Дагестанского полка с жалованьем 20 рублей. Конечно, трудно доставались такие сравнительно хорошие по тем временам деньги. Работал Василий от зари до зари.

Весть о молодом талантливом музыканте распространялась, игру Василия Агапкина заметили, оценили. Вскоре он получает новое предложение и отправляется в Александрополь, где поступает в оркестр 45-го драгунского Северского полка с жалованьем 30 рублей. В этом полку Агапкин прослужил около четырех лет.

В 1904 г. Василий переезжает в Царские Колотцы Тифлисской губернии и поступает в оркестр 43-го драгунского Тверского полка. (Это было последнее место работы перед призывом на действительную службу.)

Частая смена мест, оркестров открывала шире глаза на мир и помогала развитию его дарования. Его творческому росту была необходима новизна впечатлений. Однако сами условия службы оставались жестокими, бесчеловечными, ему приходилось по-прежнему сносить и унижения, и произвол солдафонов.

Единственным убежищем для него, отрадой и спасением оставался мир музыки, его игра до самозабвения как компенсация за перенесенные страдания.