Это была одна из тех летних ночей, когда город не хочет засыпать. Воздух тёплый и густой, пахнет липами и пылью, где-то далеко лают собаки, а в распахнутые окна вплывают звуки чужой музыки, чужого смеха, чужой жизни. Но Арине и Дэну не было дела до чужих жизней. У них была своя.

Они лежали в постели уже час, но сон не шёл. Арина ворочалась с боку на бок, поправляла подушку, сбрасывала простыню и снова натягивала. Дэн лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

— Ты тоже не спишь? — спросила она шёпотом.

— Не сплю.

— Почему?

— Не знаю. Просто не спится. Мысли.

— Какие?

— Разные. О тебе. О нас. О том, что будет через год. Через пять лет. Через десять.

Арина повернулась на бок и подпёрла голову рукой. В полумраке спальни его лицо казалось высеченным из камня. Резкие линии скул, прямой нос, тени от ресниц. Татуировка Иггдрасиля на плече едва угадывалась в темноте, но она знала её наизусть. Корни, ствол, крона. Прошлое, настоящее, будущее.

— Давай выйдем на балкон, — предложила она — Всё равно не спим. Посмотрим на звёзды.

— В городе нет звёзд, — заметил он.

— Есть. Просто их плохо видно. Но они есть.

Они накинули на себя одежду и вышли на балкон. Маленький, но уютный, с двумя плетёными креслами и горшком лаванды, которую Арина поставила сюда весной. Лаванда пахла. Липы шумели. Город мерцал огнями.

Дэн принёс две кружки чая с мёдом. Арина попробовала и улыбнулась.

— Ты заварил чай с лавандой?

— А что, не надо было?

— Вообще-то я просила мяту. Но лаванда тоже неплохо. На вкус как цветочный магазин.

— Цветочный магазин это твой вкус. Так что всё правильно.

Они сидели в креслах, смотрели на огни и молчали. Молчание было уютным. Не таким, которое хочется нарушить, а таким, в котором можно просто быть.

— О чём ты думаешь? — спросила Арина через некоторое время.

— О грозе, — сказал он.

— О грозе?

— Да. Я в детстве боялся грозы. Сильно. Прятался под одеяло и считал секунды между молнией и громом. Мама говорила, что это глупо. Что гроза это просто атмосферное явление. Но я всё равно боялся.

— Почему ты вдруг вспомнил об этом?

— Не знаю. Наверное, потому что сейчас лето. А летом часто бывают грозы. И я подумал, что больше их не боюсь. С тех пор, как встретил тебя, не боюсь. Как будто ты... Не знаю. Как будто ты заземление.

— Я заземление? — она усмехнулась — Обычно меня называют «ураганом». Или «землетрясением». Или «Арина, почему ты опять переставила монстеру».

— Ты всё вместе, — он повернулся к ней — Ты ураган, который переставляет монстеру. И одновременно заземление. Это сложно объяснить.

— Попробуй.

— Когда я с тобой, — сказал он медленно, подбирая слова — Мир не становится проще. В нём всё так же много проблем, стресса, бардака. Но я знаю, что я не один. Что есть человек, который поймёт. Который не осудит. Который скажет: «Да, это фигня, но мы справимся». И от этого всё становится легче. Даже гроза.

Арина отставила кружку и пересела к нему, на подлокотник его кресла. Он обнял её, и она прижалась щекой к его макушке.

— Я тоже боялась, — сказала она — Не грозы. Другого.

— Чего?

— Что я какая-то неправильная. В школе меня дразнили «ботаничкой». Потому что я всё время возилась с цветами. Даже на переменах. Вместо того чтобы бегать с другими детьми, я сидела на подоконнике и смотрела на герань. А потом, когда я стала старше, мальчики говорили, что я «странная». Что со мной скучно. Что я слишком много говорю о растениях.

— Эти мальчики были идиотами.

— Я знаю. Но тогда я этого не знала. Тогда я думала: со мной что-то не так. И когда появился Глеб, то он был первым, кто не назвал меня странной. По крайней мере, сначала. А потом, когда мы расстались, он сказал, что от меня пахнет трауром.

— Он мудак, — спокойно сказал Дэн — Я это уже говорил. Но повторю.

— Ты говорил. — она улыбнулась — И я уже давно не переживаю из-за этого. Но тогда я думала, что никогда не встречу человека, который полюбит меня такой. Со всеми моими цветами, монстерами, разговорами с ризантеллой и ненавистью к розам.

— А потом встретила.

— А потом встретила, — согласилась она — Спасибо, что притворился, что тебе нужна лилия.

— Это был лучший обман в моей жизни.

Они помолчали. Где-то вдалеке и правда погромыхивало. Кажется, собиралась гроза. Та самая, которой он когда-то боялся. Дэн поднял голову и посмотрел на небо.

— Я хочу рассказать тебе кое-что, — сказал он — То, что никогда никому не рассказывал. Даже маме.

— Я слушаю.

— Когда мне было семь, я спросил у мамы, почему у меня нет папы. Она сказала: «Он ушёл, потому что не был готов». И я тогда подумал, если он ушёл, значит, со мной что-то не так. Значит, я был недостаточно хорош. Недостаточно умный. Недостаточно красивый. Недостаточно всё.

— Дэн...

— Подожди, — он поднял руку — Я знаю, что это глупо. Я давно это перерос. Но где-то глубоко внутри этот страх остался. Страх, что я, как отец. Что однажды я тоже уйду. Когда станет трудно. Когда будет не до цветов и не до кофе.

Арина спустилась с подлокотника и села к нему на колени. Не для поцелуя, а чтобы быть ближе. Чтобы видеть его глаза.

— Ты не уйдёшь, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты это ты. Потому что ты остался со мной, когда я болела. Потому что ты сидел у моей кровати и читал ботаническую энциклопедию, хотя тебе было скучно. Потому что ты варил мне бульон. Плохой, но от души.

— Бульон был неплохой!

— Он был ужасный. Но я всё равно его съела. Потому что ты его сварил. — она взяла его лицо в ладони — Ты не твой отец. Ты Дэн. Бармен. Бариста. Человек, который разговаривает с кофемашиной и рисует сердечки на пенке. Человек, который любит меня. И ты не уйдёшь. Я знаю.

Он закрыл глаза. Его ресницы дрогнули.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что ты это говоришь. За то, что ты веришь в меня. Иногда мне кажется, что ты веришь в меня больше, чем я сам.

— Так и есть. Но я готова ждать, пока ты догонишь.

Он открыл глаза и посмотрел на неё.

— Я боюсь, — сказал он.

— Я знаю. Я тоже боюсь. Я боюсь, что магазин прогорит. Боюсь, что Гришина ризантелла завянет. Боюсь, что твоя мама в какой-то момент решит, что я недостаточно хороша.

— Этого не будет. Она тебя обожает.

— Я знаю. Но я всё равно боюсь. Страх это нормально. Главное, что мы о нём говорим. А не копим внутри.

Дэн помолчал, глядя на неё.

— Мы копим только счастливые моменты, — сказал он наконец — Помнишь? Я говорил это раньше. Обидам негде поместиться.

— Помню.

— Это правда. Я хочу, чтобы так было всегда. Даже когда мы ссоримся. Даже когда устаём. Даже когда всё идёт не по плану. Мы говорим. Мы не замалчиваем. Договорились?

— Договорились.

Он протянул руку, и она пожала её. Как тогда, в их первый день, когда они заключали сделку над пакетом с круассанами.

— Это новый бартер, — сказал он — Ты учишь меня не бояться. Я учу тебя... Чему?

— Ты учишь меня принимать помощь, — сказала она — Я всю жизнь думала, что должна справляться сама. А ты показал, что можно иначе. Что можно опереться на кого-то. И это не слабость.

— Это сила, — сказал он — Самая большая.

Где-то вдалеке сверкнула молния. Через несколько секунд раздался глухой и далёкий раскат грома. Дэн вздрогнул машинально, по старой привычке. Но тут же расслабился.

— Гроза идёт, — сказал он.

— Идёт, — согласилась она — Давай останемся здесь. Посмотрим.

— Ты не хочешь спать?

— Уже нет. Сон прошёл. Теперь есть только ты, я и гроза.

— Звучит как название коктейля. «Ты, я и гроза». Джин, имбирь, что-то дымное.

— Ты даже грозу можешь превратить в коктейль.

— Это профессиональная деформация.

Они остались на балконе. Гроза приближалась. Молнии становились ярче, а гром громче. Запахло озоном, свежестью, надвигающимся дождём. Арина забралась к Дэну под плед, и они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как небо разрезают белые зигзаги.

— Знаешь, чего я хочу? — спросила она.

— Чего?

— Я хочу встретить с тобой тысячу рассветов.

— Тысяча это только начало, — сказал он — Я хочу встретить с тобой все рассветы. Вообще все.

— Это амбициозно.

— Я бармен. У меня амбиции.

Она рассмеялась и уткнулась носом в его плечо. Дождь начался внезапно. Крупные капли забарабанили по листьям лип, по крыше, по балконным перилам. Они не ушли. Сидели под пледом, слушали дождь и молчали. Потому что всё уже было сказано. И в этом молчании было больше любви, чем во всех словах мира.

Когда гроза ушла и небо начало светлеть, они всё ещё сидели на балконе. Мокрые, уставшие, но счастливые.

— Рассвет, — сказал Дэн, кивая на восток — Первый из тысячи.

— Первый, — согласилась она — И он прекрасен.

Небо и правда было прекрасным: розовым, золотым, с остатками туч, подсвеченных снизу. Город просыпался. Где-то запели птицы. Где-то проехала первая машина.

Арина и Дэн смотрели на рассвет и держались за руки. Впереди был новый день. Позади ночь, которая сделала их ближе. А в квартире, в эркере, монстера выпустила новый лист. Потому что чувствовала, что атмосфера в доме правильная.