Фантастика и нормальность

— Ты когда третью часть Кобры собираешься писать? — спросил Анатолий Васильевич Никульковский у Антона. — Читатели письмами завалили, требуют продолжения. Журнал тоже не против.

Они медленно, прогулочным шагом, шли по вечерней улице Восход вниз, к Оби, погода позволяла. Дальше их пути расходились… Антону — на левый берег через Коммунальный мост, а Никульковскому — направо, на автобусе, по Красному проспекту, до Депутатской, где он жил с 1952 года.

Сегодня в ГПНБ Иза Решетняк проводила очередное заседание городского «Клуба книголюбов». Начали в три, думали в час-полтора уложиться, но вот, засиделись. Вместе с приглашённым автором — молодой новосибирской писательницей Ниной Садур, разбирали её только что опубликованную в «Новосибирских Огнях» повесть «Это моё окно», первую и отчасти «магическую» публикацию. Не чистую фантастику, но с ощущением немного сдвинутой реальности в несколько зависшем времени. Всё на грани нормальности с чуть уже даже размытой чертой. Но Никульковскому нравилась такая литература, она приятно щекотала сознание своей необычностью.

Читатели почему-то решили, что это автобиографическая вещь и закидали их с Ниной вопросами: а где конкретно стоит та будка часовщика, в которой сходятся время, одиночество и случайная встреча? На какой улице? В каком месте? И прочее… Он и Нина, как могли, объясняли многочисленным собравшимся художественный замысел, внутренний надлом и зыбкость этого повествования. В итоге все остались довольны друг-другом — читатели, сама писательница и её первый издатель.

В городе уже появились и другие литературные точки притяжения клубного типа. Так при СО ВАСХНИЛ начал работу литературный клуб «Росинка», а Михаил Михеев основал клуб любителей фантастики «Амальтея», многие из участников которого впоследствии стали известными писателями.

Успешно провели: «Дни российской литературы» — масштабный всесоюзный форум литераторов; семинар молодых фантастов, объединивший авторов из Сибири и Дальнего Востока. На них обсуждали тенденции в жанре и выявляли новых талантливых авторов.

В общем литературная жизнь Новосибирска кипела и била ключом, что не могло не радовать Никульковского.

— Да я вроде бы и начал уже… даже план составил, — ответил ему Антон. — Но Евгений Васильевич послушал и не одобрил, сказал, что этих тем лучше совсем не касаться.

— Это что за Евгений Васильевич, с которым ты свои творческие планы обсуждаешь? Семенихин, что ли? — мгновенно насторожился главред. — И что у тебя там за темы такие были?

— Да, он, Семенихин. Знаете его? Я там хотел Советский Союз спасать от демонов. На Московской Олимпиаде — 1980, через три года. Магия, Светлый и Темный Догляды, Иншие, Трибунал, то-сё.

— Хм-м! — озадачился Никульковский. — Да, это наверное лишнее… А ты знаешь где этот Евгений Васильевич работает, в смысле, служит?

— Конечно, в КГБ. Он меня охраняет и мы с ним дружим. Я его дядя Женя зову.

— Вот как⁈ А от чего, прости, он тебя охраняет? — смутился главред.

— Вам скажу, Анатолий Васильевич, но вы больше никому, ладно⁈ От агентов ЦРУ, которые хотят убить меня и мою семью.

— Что-о⁈ — слегка остолбеневший Никульковский посмотрел на Антона взглядом, полным жалости и боли, как смотрят на неизлечимо больных детей. — Ты уверен? Именно ЦРУ? Здесь, у нас, в Новосибирске? А за что же они хотят тебя убить?

— Да, уверен! — твердо произнёс Антон. — Я сам читал их показания. Один вообще местный — негр. За мои романы, естественно, причём ещё не написанные. Что странно, я считаю.

— Д-да, негр-шпион… в Новосибирске… конечно, пусть! — Никульковский больше не стал развивать эту опасную тему.

Он поёжился от вечернего ветерка и плотнее запахнул пальто — у него завтра с утра была плановая коллегия в Союзе писателей. Нельзя болеть!

Сколько он в жизни повидал в прямом смысле ненормальных авторов… Ведь литература, особенно фантастическая, запросто может снести башку. Вот так сочиняют-сочиняют и перегреваются, пробки не выдерживают. Так и появляются «безумные фантасты». Погружаются в фантастические миры, альтернативные реальности, искажение времени, иные формы разума и прочее… а вынырнуть уже не могут. У буржуев — Филип Дик, Эдгар По, Джонотан Свифт, Говард Лавкравт… и наши, бывает — Николай Гоголь, Андрей Платонов, Михаил Зощенко, Александр Фадеев, Даниил Андреев, Велимир Хлебников. Психические расстройства, как здрасте вам! Ну и всё им сопутствующее — глюки, бред, депрессуха, алкашка, суицид, бр-р…

Никульковский одёрнул себя: не дело это — вешать ярлыки. В редакции и так хватало разговоров про «неудобных» авторов, а ему меньше всего хотелось, чтобы его слова кто-то переиначил и донёс на него. Да и Антон был не из тех, кто ищет неприятностей — просто слишком много читал, слишком много думал и слишком мало жил обычной жизнью.

Писательство, критика и литературоведение

— Антон, может ты и мне тогда о своих творческих планах поведаешь? Я конечно не такой крупный специалист в области литературы, как товарищ капитан, но кое что в этом всё же понимаю.

— Майор!

— Что майор?

— Семенихин, майор уже. Ему за поимку этих американских шпионов-убийц майора присвоили.

— Час от часу не легче… — пробормотал Никульковский. — Ну и всё же?

В голове у него мелькнуло:

«Вот ведь беда — мальчишка и сам не понимает, как легко разговоры с чекистами могут обернуться против. И против него, и против редакции».

Но вслух он этого не сказал — не хотел пугать Антона, а может, и себя.

— Ну если с фэнтази всё… — начал говорить Антон, — То хочу серьёзной прозой, критикой и литературоведением заняться. А после десятого рвану в Москву, в Литинститут имени Горького, на писателя учиться. Вот и все планы.

— Похвально! Только вот не учат в Литинституте на писателей. Впрочем, как и на поэтов. Ремеслу, да, учат, но не более. Ему везде учат, на любом филфаке, у нас в пединституте, и в госуниверситете, не обязательно за этим в Москву ехать. Редакторы, корректоры, организаторы литпроцесса, переводчики — вот профессии оттуда, литработники называются. Но всё остальное — это талант, он же дар. От кого он и зачем, думай сам. Но точно, не сам по себе.

— У тебя, дорогой мой, дар сочинительства есть. Причём отмерили его тебе полной мерой, с горкой, даже удивительно, первый раз такое вижу. Фантазия у тебя просто безграничная, внимательность к деталям, опять же, хороший русский язык, общая начитанность, литературный слух. Но всего этого, для написания настоящего романа мало. Нужен личный жизненный опыт, который даже очень талантливый книжный мальчик из благополучной семьи в невоюющей стране получить может только по мере взросления, вне родительской семьи.

Он взглянул на Антона, понимает ли? Тот кивнул головой. И главред продолжил:

— Служба в армии, студенчество, первая, несчастная и неразделённая любовь, предательство друзей, работа в профессии, физические и психологические травмы, переживания, одиночество, ошибки — вот это всё! Ведь писатель всегда пишет о себе, а тебе пока ещё писать, уж прости, не о чем. Только фантазировать, что у тебя, кстати, неплохо получается.

Здесь Антон почувствовал, как профессор Архипов и Экола «Кобра» Бести в его лице взвыли от негодования, но вслух спросил другое:

— А критика и литературоведение?

Никульковский подумал и сказал…

— Как я тебя вижу, Антон, литературоведение, это не твоё. Оно, как и любая серьёзная наука имеет свою узкую аудиторию, свою терминологию, методологию и, главное, свою цель — наука ради науки. С твоим творческим складом ума, вряд ли ты захочешь полжизни изучать одно-единственное стихотворение Пушкина, что бы потом спорить на научных конференциях с себе подобными о его мотивах, оппозициях, композиции, кульминации, дискурсе лексики и так далее.

Антон кивнул и главред продолжил:

— С критикой дело обстоит ещё хуже, поэтому приличного критика сейчас отыскать очень сложно — вымирающая профессия. Ведь критику нужно убедительно рассказать читателям, почему то или иное произведение хорошее или плохое. Представляешь, какие для этого нужно иметь авторитет и знания, чтобы тебе поверили? Вот именно — как у неистового Виссариона Белинского!

— Сейчас полно критиков-халтурщиков. Это в основном, бесталанные несостоявшиеся писатели, которым по-другому кусок хлеба не заработать. Пишут рецензии на заказ, за деньги, как положительные, так и отрицательные. Или пишут не о произведениях, а, например, кто из великих с другим великим поссорился… Как будто они тоже великие, чтобы вообще судить об этом. Таких много, плюнь, обязательно в критика попадёшь.

— Но самое тяжёлое в их профессии — очень трудно… почти невозможно, угадать, какой из критикуемых ими писателей выплывет вместе с ним, критиком, в будущее, а какой нет, и его через год-два забудут. Заглянуть лет на пятьдесят вперед! Это, согласись, своего рода пророчество, волшебство. Вот и халтурят, жить-то надо.

— А мой Барков и Офени, это критика? — спросил Антон.

— Нет конечно, это беллетристика. Своеобразная, да. Ты же всё это придумал и герои у тебя заранее тобой любимые. Ни почему, такими ты их назначил. Какая же это критика⁈

— И что же мне делать?

— Да ничего особенного! Живи как живёшь — учись, пробуй, дерзи, экспериментируй, решение, кем быть в литературе, само придёт. А насчёт Москвы сто раз подумай. Лучше уж первый парень на деревне! А членом Союза писателей СССР ты и у нас станешь, через Новосибирское отделение. И я и Евгений Васильевич, уверен, поможем. Только вот без этих историй про ЦРУ, ладно? Мне же одной жалобы в партком хватит, чтобы весь тираж под нож пустили.

Полёты во времени и пространстве

Дома Антон закрылся у себя в комнате и хорошенько подумал над сказанным главредом. Со всем он был согласен, кроме одного. Это было как раз проще простого, узнать какие новосибирские авторы конца семидесятых будут популярны в городе через пятьдесят лет. Надо просто слетать в то время и зайти в книжный магазин, посмотреть. Вдруг его книги там тоже есть⁈

И он тут же потянулся за своим школьным портфелем, в подкладке которого благополучно пребывал спрятанным его межвременной портал — одноразовая зажигалка «Lotus» из второй жизни, которую он так и не заменил на местную, и медный браслет с большой буквой М посередине — маг, с расстёгнутым неснимаемым замком.

Антон приложил букву М к своему запястью и почувствовал знакомое покалывание энергетических разрядов. Жив, курилка! И даже готов к немедленному употреблению. Ну, поехали! На пятьдесят лет вперёд, как и говорил Никульковский! Буквально, туда и сюда, не зависая!

* * *

Антон сидел на красивой кованой лавочке на бульваре в самом начале Красного проспекта. Почему-то в котелке и с тросточкой.

Хм-м, трость, между прочим, он знал из книжек, с шестнадцатого по восемнадцатое столетия была одним из главных и необходимых элементов мужского гардероба — его важнейший аксессуар! Появляться в уважаемом общественном собрании, на улице или даже в гостях без трости было негоже. Бескультурное нарушение этикета! Могли и другой тростью побить за такое!

И с тростью Антон был здесь не один.

На Красном проспекте Новосибирска всё было как всегда — полно народу, весело, шумно и празднично. А вокруг, сплошная экология, винтаж и ретро — как модный тренд, фетиш, квинтэссенция и контрапункт этого всеобщего праздника!

По середине Красного проспекта ехали шикарные электролимузины вперемешку со степенно движущимися верховыми, а то и с великолепными самобеглыми колясками и лаковыми каретами для особо продвинутых и состоятельных жителей Новосибирска!

И эти продвинутые жители разодеты в сюртуки, рубахи с кружевными жабо, манжетами и в шёлковых жилетах. Все поголовно — в цилиндрах, котелках и с тросточками. А женщины — в разноцветных «польских» платьях до щиколоток со стомаками, фишю и в туфлях с пряжками. Такая вот «новая» мода вернулась в Новосибирск! Очень красиво и стильно!

«А вот кому кваску грушевого, лимонного⁈» — закричали от входа в кинотеатр «Победа», что на улице Ленина, дом семь. И уже кадочки выкатили на мостовую, очень удобно. Конечно, в одноразовые пластиковые стаканчики, уже и очередь стояла. А на афише «Последняя дуэль» — драма Ридли Скотта, действие которой происходит во Франции XIV века.

Ваньки-лихачи на красивых колясках и с ухоженными породистыми лошадками — эх-х, прокачу! Шустрые курьеры-проныры шмыгали на электро-скейтбордах. Кроме доставки провизии (слово «продукты» в Новосибирске давно уже не говорили, моветон), они выполняли и деликатные поручения: отнести букет и коробку конфет с запиской во-о-он той даме за уличным столиком модного кафе «Аджикинежаль», вызвать девушку на свидание. Часто получалось, и сразу приносили ответ.

А у всех молодых людей, фланирующих по Красному проспекту с тросточками, брюки, естественно, в полосочку, а штиблеты — лаковые! Красота!

По бульвару ряженые цыгане из театра Афанасьева в коллаборации с цирковым дрессировщиком водили настоящего медведя и вымогали у прохожих деньги за свои песни, танцы и короткие представления. Дрессировщик командовал медведю: «Миша, сделай фак!» и огромный алтайский мишка, стоя на задних лапах, послушно сгибал правую лапу кверху, а левой бил по ней в районе сгиба. Мужчины хохотали, а женщины стыдливо хихикали в платочки и отворачивались. Однако деньги артистам давали исправно.

На площади Ленина блистал медью труб Новосибирский духовой оркестр под руководством подполковника Игоря Зугрова в белом парадном кителе и с наградами. Исполняли вальсы и марши Василия Агапкина, включая знаменитую «Прощание славянки», и новые, немного хулиганские композиции Новосибирского композитора-абсолютника Виталия Вдовина. Множество пар скользили в танце по асфальту площади.

Чуть дальше, возле самого Оперного театра, хоровая академическая капелла филармонии под управлением народного артиста Игоря Юдина, сопровождала своим прекрасным пением установку памятника в честь песни «Родной Новосибирск», авторства талантливого пожарного Вячеслава Ленского.

В двух шагах от театра, над входом здания по адресу: улица Орджоникидзе, 33, висела красивая вывеска — Журнал «Новосибирские Огни». Антон знал эту историю, когда в здании, специально построенного для литераторов Новосибирска на деньги Литфонда, сидел чёрти-кто. Историческая справедливость восторжествовала!

А вот и книжный магазин — «Трамвай № 13», настоящий трамвай, стоящий на вечном приколе прямо за Оперным театром, и в нём книги новосибирских авторов. Их много, но из тех, кто начинал в семидесятых, буквально, несколько фамилий — Геннадий Прашкевич, Михаил Щукин, Юрий Магалиф, Владимир Березев и Анатолий Черноусов. Все остальные начали писать свои нетленки значительно позже или уже непопулярны. Фамилии Архипов увы вообще нигде не было.

«Значит вы мимо славы писателя, Антон Максимович!» — усмехнулся Антон.

Пазл сложился! Вот они, единственные и неповторимые новосибирские авторы, критика произведений которых в семидесятых, без сомнения вынесет в следующий век и самого критика.

И всё бы ничего, бог с ним с писательством, но тросточки… Красиво, конечно, но что-то не помнил их Антон в Новосибирске в своей первой жизни.

«Как бы не занесло меня в параллельный Новосибирск, о возможности существования которого писал академик Сахаров в своей монографии „Многолистная модель Вселенной?“ Но как это проверить? Их же, этих Новосибирсков, может быть много и все будут разные!»

Да просто, еще раз слетать туда же и посмотреть — то будет, или не то⁈

* * *

А вот эта картинка Антону совсем не понравилась. Не было никакого Красного проспекта. И Новосибирска не было. А был мёртвый постапокалиптический пейзаж. Видимо, эпицентр атомного взрыва пришёлся прямиком в Оперный театр. Вместо него — кратер, заполненный чёрной водой.

Воздух тяжёлый, с металлическим привкусом, а небо — плотное, белесое, будто затянутое тонкой плёнкой. И самое странное — в этой тишине время будто остановилось: здесь всё ещё ощущался город, только без людей. Как декорация к фильму, который так никто и не доснял.

В лёгкой дымке мерцали редкие дроны — автоматические наблюдатели, которые кружили над городом, сканируя радиационный фон. Их тихий гул был единственным звуком, нарушавшим мёртвую тишину.

Некоторые дома были разрушены не полностью, и что-то рядом с ними шевелилось. Люди? Животные? Остатки стен покрыты копотью, а на фасадах трещины, будто кто-то водил по фасадам гигантским гвоздём. Сквозь разбитые окна видно, что внутри всё давно опустело — только голые балки и осевшая пыль.

Стояла жуткая тишина, только лёгкий ветер гнал по асфальту мелкую радиоактивную пыль, которая ложилась на асфальт ровно, как просеянный песок. По бывшему Красному проспекту тянулись ряды остовов сгоревших троллейбусов и автобусов: металл проржавел, стёкла выбиты, а в салонах давно не осталось ничего, кроме пыли. Покрытие дороги потрескалось, и в широких щелях пробивалась жёсткая трава, похожая на щетину. Светофоры висели мёртвыми коробками, провода оборваны и свисали, как сухие лианы.

Антон подошёл к дому 33 по бывшей улице Орджоникидзе. Дом стоял с выбитыми окнами и почерневшими проёмами. На фасаде чудом держалась табличка — журнал «Новосибирские Огни», но буквы уже наполовину осыпались. Внутри — сырость, обвалившиеся перекрытия и запах гари, смешанный с сыростью. От былой суеты остались только разбросанные по полу страницы: ветер гонял по комнатам обрывки старых журналов, среди которых мелькал знакомый шрифт.

Антон наклонился и поднял один листок: на нём был напечатан фрагмент чьего-то рассказа, но слова уже расплылись от влаги. Он хотел бросить его, но почему-то сунул в карман — как будто это была ниточка в прошлое. Антон вспомнил, как мечтал увидеть, как работает редакция, как пахнет в ней типографской краской. Теперь в ней пахло сыростью, гнилью и чем-то безжизненным.

У дома был размещён временный блокпост. В нём сидели несколько патрульных в тяжёлых защитных костюмах. Их шлемы отражали тусклый свет, и казалось, что они сами — часть руин. На стене дома кто-то вывел мелом: «Здесь жили слова».

— Не-е-ет! Только не это! — с ужасом закричал Антон и чиркнул зажигалкой.

Всё было кончено! И тот и этот миры были не для него. Огонь вспыхнул мощным ровным факелом. Звуки ушли. Пришла темнота!

* * *

На колокольне храма во Имя пробили пять по полудни. Из открытого окна моей опочивальни была слышна бестолковая возня с чириканьем на подоконнике из-за крошек и негромкое мерное постукивание — это на проточной плотине пруда крутилось большое водяное колесо, вращающее длинный шкиф с ремнями приводов различных механизмов на нашей алхимической фабрике.

Я снова был в мире магического Средневековья. Я снова был четырнадцатилетним Эколой «Коброй» Бести — младшим сыном в небогатой княжеской семье «золотых» магов-алхимиков в самой далёкой провинции страны — Красной Окуме.

Круг замкнулся. Я вернулся домой!

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ КНИГИ И ВСЕГО ЦИКЛА

Начало цикла: https://author.today/reader/276141/5071556