Новый дом

Этим летом у Антона было много дел с родителями. Они строили дом. Участок почти двадцать соток — выкупили два соседних, Дядьколя Соседов помог быстро оформить. И такого дома в их дачном кооперативе в городской черте, недалеко от локации, именуемой «Тёщин язык», сейчас не было ни у кого. Не сказать, что на вид дом большой… и простой, вроде… но за этой видимой простотой настоящая гармония линий и пропорций. Захочешь, сам такой не нарисуешь. А тогда свои дома рисовали именно, что сами.

В Новосибирске же как в частном секторе — халупа, халупа, халупа — хоп! — дворец дорохо-бохато, и опять — халупа, халупа, халупа. Красивых частных домов практически не было, не считая дореволюционных купеческих в Центре и Нахаловке, да и то из брёвен и уже не частных.

С Антоном училась девочка — Оля Новикова, симпатичная, длинноногая, можно сказать, красавица. Так вот их семья жила в своем доме-теремке на Вертковской (или на Вертковского⁈). И потому этот домик выглядел сказочным теремком, что мама Оли — художник в издательстве, и она этот теремок сама придумала и нарисовала, а папа Оли сам его строил и отделывал, он классный строитель — прораб. И других достойных примеров красивых частных домов в Новосибирске Антон не знал. Да, были дома добротные, большие… но некрасивые.

С очень серьёзной и действенной помощью капитана Семенихина (материалы, разрешения), отцовским прорабством и щедрым маминым финансированием, в рекордные сроки, считай, за лето, была поставлена коробка, устроена кровля, заведены коммуникации, и уже по осени отделочники вошли в теплый контур.

И к Новому 1977 году дом был готов!

В нём были ещё кое-какие недоделки — не прокрашены на второй раз фасады, не было постоянного забора, электрический ввод был сделан по временной схеме, минимум мебели. Вместо люстр и светильников — «лампочки Ильича», некоторые в абажурах из газет. Но это уже все несущественно, так как в доме можно было ЖИТЬ!

Мява

К вечеру тридцать первого декабря, мама, намыв полы и уже практически накрыв праздничный стол, выгнала всех в квартиру в Яме. Там принарядилась сама, принарядила Антона и отца, и к восемнадцати ноль-ноль они, всей семьёй, вместе с приглашенными на новоселье гостями, подошли к дверям нового дома. Вернее, гости уже там рядом топтались на морозе. Они приехали чуть раньше назначенного им времени и пребывали в любопытстве и предвкушении.

По старинной традиции, первой в новый дом, распушив свой шикарный хвост столбом, вошла молодая трехцветная кошка — красавица Мява. Конечно, она и раньше сюда уже заходила, пока строили, и даже, по сути, уже и жила на антресолях. Выпущенная из самодельной переноски она пулей шмыгнула к себе на антресоли и через решетку ограждения принялась внимательно за всеми наблюдать. Она всегда так делала. У нее там был постоянный наблюдательный пункт.

Мява пришла на стройку еще весной, совсем маленьким котёнком — голодная, испуганная и жалобно мяукая. Потому сразу и стала Мявой. Ее мать — старая, бездомная, злобная, чёрная кошка по кличке Мамаша, разместив свой нынешний выводок под соседским сараем, по каким-то причинам выгнала Мяву из «дома», да ещё и гоняла мелкую. И что она ей сделала? Может, что была единственной в выводке трехцветной? Или, что сильно похожа на своего блудного папашу? Кошачья душа — потёмки.

Сначала все, жалеючи, просто, подкармливали маленького котенка с крыльца, но как-то незаметно-незаметно Мява стала своей, домашней. Говорят, трехцветные кошки приносят счастье.

Проект дома

Идея дома — шале, в плане — десять на пятнадцать метров. Высота конька от цоколя — шесть с половиной метров. С простой длинной двухскатной крышей и двумя эркерами. Это немыслимая тогда в СССР архитектура для жилых домов частного сектора. Строили отдельные граждане дома значительно больше и выше, но не стильные полутороэтажные шале со вторым светом, точно.

Почему был выбран именно полутороэтажный вариант?

В первой жизни у Антона был приятель, грузин, с большой и дружной семьёй. Так он построил себе аж четырёхэтажный дом:

«Для сэбя, для дэтэй, для тёщи, для собак…».

Не в смысле, что у него тёща была собакой, хотя так оно и было, а в смысле, что с ними жили две больших собаки — немецкая и бельгийская овчарки.

Как-то Антон разговорился с соседом на эту тему, и выяснилось, что выше второго этажа он не заходил годами! И загнать туда, кроме собак и горничной, он тоже никого не мог. Так и толклась вся его большая семья на двух нижних этажах.

Проекты таких шале в нулевых, всем желающим задорого делал хороший знакомец Антона — Жень Женич Панферов, член всех тогда существующих творческих союзов и академий — архитекторов, дизайнеров и прочих. Бывая у него в студии, Антон эти проекты видел и хорошо запомнил, а в 1976 году просто воспроизвёл по памяти — вычертил такой же на четырёх больших листах ватмана.

Подвала не было, ленточный цоколь из блоков-шестерок. В светлом высоком полуподвале — большой гараж на две машины, всякие подсобки, кладовки и котельная «дрова-уголь» (газ обещали протянуть в следующем году).

Большие выпуклые застекленные эркеры по фасадам. Внутри — прихожка, туалет, гардероб для верхней одежды и обуви, большой второсветный холл с камином и телевизором. Холл по будущей моде совмещен с кухней. Лестница на антресоль, с проходом по ней в комнаты второго, «жилого» этажа. Там была ванная с туалетом и три комнаты — родительская спальня с гардеробом, спальня и небольшой кабинет Антона. Ну как же писатель без кабинета⁈

Стиль внешней отделки — фахверк. Ровные крашеные белые стены с набитыми на них определённым образом темными деревянными рейками. Просто и красиво, сплошное западно-европейское Средневековье! Внутренняя отделка — стиль лоф. Все стены из кирпича, но без штукатурки. Брался обычный, самый дешевый кладочный кирпич, и затем, уже в кладке, он хорошо пескоструился, и по выбитым от цементного раствора швам затирался светлой двухкомпонентной гарцовкой — смеси извести и светлого кварцевого песка.

Класс! Смотрелось супер! По этому поводу один их знакомый, строитель со стажем, зайдя первый раз в дом, воскликнул:

— О-о-о! Старую кладку где-то разобрали, проныры!

Пришлось объяснять ему технологию. Обалдел!

Так как в 1976 году пластиковые окна ещё не изобрели, все окна в доме были двойными деревянными. Рамы эркеров не целиковыми, а наборными. Крыша и отливы не из металлочерепицы, а из оцинкованного железа. Вариант шифера даже не рассматривался. Так как теплые полы из-за отсутствия в природе металлопластиковых трубок устроить было невозможно, пришлось вместо эффектных эркеров «в пол», поднимать под ними кладку для навешивания батарей отопления. Но внешний вид фасадов это не испортило.

Антона буквально поразил шабашник-сантехник. И никакой он был не Афоня! Интеллигентный дядька в чистом комбенизоне, с умными глазами и личным дорогим набором немецких инструментов, у которого на лбу было написано высшее образование. Он в одиночку (!) резал оцинкованные полдюймовые трубы, как макароны, плотно накручивал на них бочата и тройники, и чуть ли не за день изготовил всю водяную разводку. Что же, мастер, он в любом времени, мастер!

Чуть не убились, споря с бригадиром шабашников, собравшимся ставить стены толщиной в три кирпича:

«Как у всех!».

Обошлись толщиной в полтора кирпича, затем обшив внешние стены десятисантиметровым пенопластом, на который закрепили мелкую сетку и на неё наметали тонкий слой штукатурки, чтобы только её покрасить. Бригадир орал, брызгал слюной и никакие графики промерзания такого «пирога», нарисованные Антоном, его не убеждали:

— Зимой б замерзнете! — вынес он свой вердикт.

Но дом всё же сложил, и теперь, будучи приглашенным на новоселье с супругой, ходил по дому, трогал стены ладонями и цокал языком. А на дворе, между прочим, был морозец минус двадцать пять. В общем-то обычная зимняя температура для Новосибирска. Тогда всё было строго, летом — тепло, а зимой — холодно. На демонстрацию седьмого ноября все, включая женщин, ходили в валенках на тёплые носки, да и то, притоптывали ими, стоя в колоннах.

Ещё, отдельно от дома, в углу участка, с выходом на речку Тулку и шикарным видом на мощные быки разрушенного «Колчаковского» моста, отец планировал поставить бревенчатую баню «по белому». Без всяких новшеств, по старинке, с каменкой, бочкой, дровами и ведрами. Рядом беседка. Вот и весь участок. Остальную землю мама хотела пустить под грядки и теплицы. Уже и семена скупала и журнал «Приусадебное хозяйство» выписала.

Разные слухи ходили про этот мост. И что его взорвали во время Гражданской войны при отступлении войск Колчака. И что сам адмирал его построил, а потом взорвал. И что мост обрушился под тяжестью торжественного поезда с транспарантами, а немецкий инженер, руководивший строительством, покончил с собой. А как оно было на самом деле, кто ж это знал…

В общем, к Новому году и новоселью всё было более-менее готово! Вчера ещё, Антон с отцом притащили в дом молоденькую ёлку из ближайшего перелеска. Их там много проросло. Нарядили, как сумели… запах теперь стоял от неё, не передать.

Происшествия на стройке

Из значимых косяков и разнообразных происшествий, неизбежно сопровождающих любую стройку, следует отметить:

Вначале была приглашена бригада шабашников издалека. Они пили, дрались, воровали стройматериалы и продавали их соседям. Что-то не поделили и однажды драка переросла в поножовщину. Приезжала милиция. Эти шабашники были изгнаны и вместо них взяты другие, местные, с которыми и дотянули до конца стройки. И это ещё повезло, другие хозяева, бывало, по пять бригад меняли.

Не утеплили и не заизолировали цоколь. Когда Антон сказал отцу про это дело, тот сильно наорал на бригадира и бригадиру пришлось все заново откапывать, отмывать цоколь и всё делать по уму. Так они и орали друг на друга до конца стройки, по любому поводу. Антон думал трёкнутся, так орать… но ничего, обошлось. Потом бригадир сказал Антону, что это они просто так громко разговаривали. Без всяких обид.

Каменщиков на кладку встало три человека, а по смете должно было быть четыре. Стали разбираться и искать ещё одного. Нашли в строительном вагончике. Оказалось, от него ушла жена, и он уже неделю пил, не выходя из вагончика. Пришлось возвращать товарища к жизни, выписав ему пинка и отправив на все четыре стороны. Смету поправили.

Опять пытались своровать. На этот раз рубероид. Ночью прилезли. Их поймали. Оказалось, почти соседи. Решили в милицию заявления не писать, ограничились тумаками и запугиваниями, что не дай бог, если ещё раз… Ничего не поделать, Новосибирск!

Опять приезжала милиция. Потребовала все документы на материалы и поинтересовалась, на какие шиши строятся «сии хоромы царские». Качать права мама не стала, а предъявила свой кондуит с квитанциями на каждый гвоздь, а про роман Антона они и сами вспомнили, тоже «Новосибирские Огни» читали. Взяли бутылку водки, сала им мама нарезала с собою, и уехали дальше жуликов ловить.

Ночью опять что-то хотели от дома оторвать и украсть. Решили строить глухой забор. Пока поставили временный.

Собственно новоселье

Со своими стульями пришли ближайшие соседи — супруги Земляковы с сыном Колей — ровесником Антона, принесли в подарок старинный медный самовар. Начищенный самовар сиял, как ему положено, и его сразу же взяли в оборот на предмет приготовления вкуснейшего чая с травками. Золотые люди, Земляковы, не пьют, едят мало, чепухи не несут, поют — заслушаешься, в гости со своими стульями ходят.

Земляковы местные. Он жили на подступах к городу с самого своего рождения. А родители их родителей — казённые рабочие на строительстве моста через Обь по главному ходу Транссибирской магистрали, здесь и встретились ещё до Октябрьской Революции. Баптисты… У них хороший кирпичный дом. Фруктовый сад. Огород с зелёными грядками и картошкой. Вот так им подала истинная вера! А потому, что работали, а не пили запоем, как другие! Все бы так!

Но все остальные были не так. Ели на радость мамы много, а пили ещё больше. Мужчины водочку, а женщины… тоже водочку. Песни орали громко! И про замерзающего в степи ямщика Аполлинария Вертковского, и новую пугачевскую про короля Луи. Подарили кучу подарков, в основном постельное бельё и посуду. Всё нужное!

Ходили по дому, все трогали, открывали-закрывали… Пытаясь запомнить, катали во рту незнакомые слова — «шале», «фахверк», «лофт». И в конце-концов высказали отцу общее экспертное мнение устами соседа по Яме, почти трезвого дяди Вани Максимова:

— ЧуднО это все, Григорич, не по-нашему как-то. Но вроде и ладно, пусть будет!

Закадыка отца по службе на Тихоокеанском флоте, а ныне председатель дачного кооператива Дьдьколя Соседов дом оценил:

— Ну ты и дал жару, старшина! У нас в кооперативе с полтысячи всяких домов, я думал всё видел. А вот и нет! Ты всех перещеголял. Наш у тебя дом вышел, мариманский! Вон и Тулка, как на ладони, про-о-остор, волны! Давай-ка, нашу споём:

«Мы вышли на палубу, палубы нет, а палуба в трюм провалилась…». Не забыл слова-то?

Высказалась отцова сестра, тетя Маша, имея ввиду эркеры по четыре метра высотой:

— Ну, прям, не знаю, Нюра, как ты будешь их мыть-то? Хлопнешься еще с лестницы, задницу отобьёшь, а-ха-ха!

На самом деле такие окна по весне моют щеткой с длинной ручкой, поливая на неё из шланга.

А капитан Семенихин со своей очаровательной супругой только сидел, молчал и улыбался. Но все знали, без него ничего бы не получилось. Растроганный отец поднял тост:

— Женя, спасибо, что нас не убили и не посадили!.

— Не за что!

В этой фразе не было ни угрозы, ни бахвальства, только вот не совсем было понятно: не за что благодарить или не за что сажать? Или и то и другое?

Кошка Мява, понаблюдав за суетой, спрыгнула с антресолей, прошла по дому, как хозяйка и «дух дома», и, не обращая внимания на крики и смех, устроилась прямо у камина, свернувшись в тёплый клубок. И стало слышно, как она мурлычет, будто настраивая дом на нужный ей лад.

Хорошо посидели. А тут уже и часы к двенадцати. Открыли шампанское и послушали по новому цветному телевизору «Рубин-714» с госценой семьсот рублей, новогоднее поздравление советского народа Леонида Ильича Брежнева.

После Нового года народ ещё с часик повеселился, и начали отваливать по домам.

* * *

И под окнами ночью орали:

— Вот скоро придут наши, раскулачим вас, буржуи!

И все березки, которые отец просадил по периметру участка, ночью выкопали и побросали перед калиткой, мол, вырастут, нашей картошке свет застят.

И щебёнку ведрами таскали. Бабушка — божий одуванчик, подползла вечером к куче щебня со стороны оврага и руками сгребала камушки в ведро. Сказали ей:

— Бабушка, вы бы попросили, мы бы и так дали!

Она встала, плюнула, всех матерно обозвала и гордо ушла.

За-а-або-о-ор! Сплошной! Два, а лучше, три метра высотой! С колючей проволокой и высоковольтным током поверху. И собака — алабай или кавказец, во дворе! Вот залог хороших отношений с соседями по участку в 1976-м, вернее, уже в новом 1977 году!

Корова раздора

С соседями через овраг, что называется, сразу не задалось. И всё из-за коровы.

Поперву, когда сплошного забора ещё не было, соседи ходили через участок, кто как хотел. Архиповы не возражали, дело житейское. И когда увидели сильно пожилого мужика, который на их участке косил траву, отец шутейно его спросил:

— И зачем вам наша трава, любезный, никак корову кормить?

Дело в том, что родители Антона, уже давно городские жители, представляли свой новый дом «в деревне» несколько романтически. С походами по выходным за молоком с трехлитровой банкой. И обрадовались, что ходить-то нужно, буквально, два шага, за овраг.

А мужик, все здесь его звали «дядькой Вадькой», закурил и рассказал такую историю…

Что коровы у него нет по причине ее дороговизны, но он о ней мечтает, вспоминая, как во время войны корова-кормилица спасла их семью. Вот он и построил ей теплую стайку, косит сено, представляя, как она у него есть и как он за этой коровой ухаживает. И от таких мечт становилось ему хорошо.

Родители, сами дети войны, от такого рассказа разнюнились. Пошли к дядьке Вадьке на его участок за овраг, не врёт ли? Точно! Рядом с хибарой-развалюхой стояла стайка и стог сена для коровы. И отец по доброте душевной и проникнувшись, предложил дядьке Вадьке сделку:

— Давай, мы тебе корову, а ты нам банку парного молока по выходным! Идёт?

Дядька Вадька сначала не поверил, но потом… аж запрыгал от осознания привалившего счастья! Кричал, что он и по ведру будет давать в неделю и неужели это всё правда⁈

Сказано, сделано! Отец поехал к знакомым в пригородный совхоз, оплатил в кассу живой вес дойной коровы и — вуаля! — дуй дядька Вадька в совхозный коровник и выбирай любую. Как говорится, за рога её и в стойло. Отец с мужиками-соседями по хрущевке часто так делали. По осени покупали в том совхозе одну корову на всех, разделывали, делили, и всю зиму хранили её мясо у себя на балконах в виде: собственно, мяса; нарубленных косточек; накрученного фарша и пельменей в льняных мешочках. Почему-то именно в льняных. И это было гораздо выгоднее, чем покупать говядину на базаре. А в магазинах мяса и не было. Нет, никто не голодал, но все выкручивались, как могли.

Но не тут-то было…

Дядька Вадька на радостях рассказал про сделку у себя дома и уже было собрался до коровника, но тут его зять вразумил, что ЭТИ корову дают не просто так, а чтобы потом забрать у дядьки Вадьки его дом и жену. Бред какой-то! Но в итоге, через неделю отец лично познакомился с местным участковым, который получив соответствующее заявление от граждан из-за оврага, никак не мог понять, зачем отцу понадобились дядьки Вадькина жена-старуха и дом-развалюха.

А деньги за корову так и сгорели. Совхозные готовы были привести на двор любую свою корову. Хоть и самим прийти вместо нее! Но вернуть деньги отказались категорически, совхоз же, каждая живая копейка на счету. Мама отца за это… и долго потом еще булькала.

Так и забылось. Хотя нет… осенью честные совхозные засчитали те деньги за корову, которую мужики традиционно покупали на зиму, на балконы.

А дядьки Вадьки зять вскоре погиб. Он был быком, и по жизни, и по криминальной специальности. Где-то его тогда шмальнули его приятели. Времена хоть ещё были и не бандитские, но всякое тогда случалось в Новосибирске.

Опасный был персонаж этот зять, шальной. Достаточно сказать, что когда у них дома ладилась гулянка, родные вожжами вязали ему руки и ноги. Клали его, связанного, на диван, а рюмку, размером с небольшой стаканчик, ко рту подносили. Так он и хлебал водку, лёжа. А потому, что если так не сделать, то после третьей он хватал топор и носился по улице с криком:

— Всех б порешу!

* * *

С уверенностью в сто один процент можно сказать, что Архиповых тогда не ограбили, не убили, не порвали, не изувечили, не закопали… а только орали по ночам, ну и так, по мелочи, — это исключительная заслуга капитана Евгения Васильевича Семенихина, спасибо ему. Он часто заезжал на стройку, даже иногда выпивал с отцом по соточке. Так и привыкли Архиповы к дяде Жене, уже как родной был. И он, похоже, привык к ним, особенно к Антону, уже полагая его просто талантливым и литературно одарённым мальчишкой, а никаким не врагом государства.

К тому времени Семенихин уже пребывал в новой должности заместителя начальника четвёртого отдела (борьба с антисоветскими и иными враждебными проявлениями) УКГБ НСО, ждал погоны майора и все антисоветчики в городе боялись его, как огня.

А всё Антон! Не будь его, не было и шпионов из ЦРУ, которых дядя Женя заловил и заслужено получил за это повышение в звании, должности и окладе.