. Глава 80. Рассветные слезы и невысказанная боль

Неаполитанские ночи обычно приносили долгожданную прохладу и крепкий, безмятежный сон, но в эту ночь что-то неуловимо изменилось. На исходе темноты, когда небо над заливом только начало окрашиваться в пепельно-серые предрассветные тона, Василий Петрович открыл глаза.

Он инстинктивно протянул руку, ища привычное тепло жены, но наткнулся лишь на смятые, уже успевшие остыть шелковые простыни.

Граф нахмурился. Тревога, легкая, но цепкая, заставила его немедленно подняться. Накинув шлафрок, он бесшумно прошел через полутемную спальню и гостиную, направляясь туда, откуда тянуло сырым, солоноватым сквозняком. Двери на террасу были приоткрыты.

Анна была там. Плотно запахнувшись в свой любимый теплый халат, она сидела у самых перил, подтянув колени к груди. Она не отрываясь смотрела на темную, свинцовую гладь залива, по которой бежали первые, робкие блики рождающегося утра. Ветер трепал ее распущенные волосы, но она, казалось, совершенно не замечала холода.

Василий Петрович тихо подошел ближе и замер. В неверном свете рассвета он увидел то, что заставило его сердце болезненно сжаться: по ее бледным щекам безостановочно, одна за другой, катились безмолвные серебристые дорожки слез. Для Анны — всегда такой жизнерадостной, ироничной, готовой посмеяться над любыми трудностями — эти тихие, горькие слезы были совершенно нехарактерны.

Он опустился на одно колено рядом с ее креслом и осторожно, чтобы не напугать, накрыл ее ледяные пальцы своей теплой ладонью.

— Что такое, душа моя? — мягко, с бесконечной тревогой спросил граф, вглядываясь в ее заплаканное лицо.

Анна вздрогнула, словно очнувшись от тяжелого оцепенения. Она перевела на него полный отчаяния взгляд, шмыгнула носом и, не пытаясь смахнуть слезы, выдохнула вопрос, который, очевидно, терзал ее уже очень давно:

— Почему у нас нет малыша?

Эти слова прозвучали в предрассветной тишине как звон разбитого стекла. Василий Петрович почувствовал, как тяжелый ком подступил к горлу. Он прекрасно понимал, откуда взялась эта боль. Ежедневные разговоры с Бьянкой о детях, возня с котятами, сам воздух этой виллы, пропитанный семейным уютом — всё это стало невыносимым напоминанием о том, чего был лишен их собственный дом.

Граф бережно сжал ее дрожащие руки и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни упрека — только глубокая, выстраданная мудрость.

— Я молюсь об этом каждый вечер, Аннушка, — тихо, с предельной честностью ответил он. — Больше всего на свете я хотел бы увидеть, как наш ребенок бегает по этим мраморным полам. Но Господу виднее... Мы не можем диктовать небесам свою волю.

Анна судорожно вздохнула, и из ее груди вырвался горький, надломленный смешок.

— При чем здесь небеса, Василий Петрович? Давайте смотреть правде в глаза, — ее голос дрогнул, срываясь на отчаянный шепот. — У вас есть Архип. У вас есть внуки. Вы способны дать жизнь. Значит, дело во мне? Это я... я не могу забеременеть. Я пустая.

Она произнесла этот жестокий приговор самой себе и закрыла лицо руками, плечи ее мелко затряслись от беззвучных рыданий. Весь ее багаж знаний из двадцать первого века, вся ее уверенность и современная независимость в этот момент рассыпались в прах перед древней, как мир, женской трагедией.

Лицо старого графа исказила судорога боли за любимую женщину. Он подался вперед, решительно отнял ее холодные ладони от лица и прижал ее к своей груди, обнимая так крепко, словно хотел защитить от всего мира и от ее собственных разрушительных мыслей.

Он не стал спорить с ее логикой или сыпать пустыми утешениями. Вместо этого он просто был рядом — надежный, сильный и бесконечно любящий.

Граф наклонился и благоговейно, долго поцеловал Анну в макушку, вдыхая родной запах ее волос.

— Не мучь себя, милая, — его глубокий голос звучал над ее ухом, успокаивая, как молитва. — Для меня ты — величайший дар, который я только мог получить на склоне лет. Ты — моя семья, моя жизнь и мое сердце. И я не позволю тебе разрушать себя этими мыслями. Слышишь меня?

Он ласково, но настойчиво погладил ее по спине, укутанной в халат.

— А теперь ступай в спальню. Зори здесь холодны, с моря тянет сыростью, ты простудишься. Идем, пташка моя.

Он поднялся, бережно помог ей встать и, обняв за плечи, увел с продуваемой ветром террасы обратно в дом, твердо зная, что его главная обязанность сейчас — просто отогреть ее, и физически, и душевно.