Глава 63. Неаполитанский дождь и уроки Джованни Боккаччо.

В феврале тысяча семьсот восьмидесятого года мы, как и планировали, покинули заснеженные горы Богемии и отправились на юг.

Наш маршрут был уже знаком и отлажен: мы с комфортом добрались до Триеста, где пересели на зафрахтованный корабль, и вскоре ласковые волны Средиземноморья доставили нас прямиком в Неаполь.

Новый сезон начался. Наша вилла, утопающая в зарослях бугенвиллий, встретила нас тишиной и свежим морским воздухом. В феврале купаться в заливе было еще слишком холодно даже для меня, несмотря на всю мою тоску по морским заплывам. Вместо этого мы с Василием Петровичем много гуляли по «нашему» уединенному каменистому пляжу, кутаясь в теплые плащи от пронзительного морского ветра.

Наши прогулки редко обходились без версальских пистолетов. Правда, теперь мы стреляли не по стеклянным винным бутылкам. Вспомнив школьные уроки черчения из своей прошлой жизни, я раздобыла ровную деревянную доску и красками нарисовала на ней настоящую круглую мишень с концентрическими кольцами и ярким «яблочком» по центру. Граф сперва посмеивался над моим художеством, но вскоре сам с азартом принялся соревноваться со мной в меткости, раз за разом всаживая свинцовые пули в нарисованные круги под грохот прибоя.

Однако стрельба была не единственным нашим неаполитанским развлечением. Во время прогулок по городу мы повадились заходить в одну крошечную, пропахшую старой кожей и бумагой букинистическую лавку в лабиринте узких улочек.

Хозяин-итальянец держал там настоящие сокровища, и мой муж-коллекционер мог часами рыться в пыльных развалах. Я ему тоже помогала,а слуги приносили из соседней кофейне нам кофе и круассаны.

В один из таких дней небо над заливом внезапно потемнело, и на Неаполь обрушился сильный, но холодный зимний ливень. Дождь застал нас врасплох прямо на пороге лавки, и нам пришлось задержаться там дольше обычного, пережидая непогоду среди высоких книжных стеллажей.

Я уютно устроилась на узком диванчике, слушая барабанящие по мутному стеклу капли, и с головой ушла в чтение небольшого томика в потертом сафьяновом переплете. Василий Петрович, устав изучать фолианты по античной истории, подошел ко мне.

— Что ты читаешь, душа моя? — поинтересовался он, опираясь на свою трость и заглядывая через мое плечо.

— Записки Брантома про любовные интриги при дворе Людовика Четырнадцатого, — ответила я, не отрываясь от пикантного текста.

— Весьма забавно и живо написано. Напоминает Боккаччо.

— Боккаччо? — эхом отозвался граф.

В его голосе прозвучало искреннее, неподдельное недоумение.Я удивленно подняла на него глаза и захлопнула книгу. Мой образованнейший муж, эрудит, свободно цитирующий труды Вольтера и Руссо в оригинале, блестящий дипломат и утонченный эстет... не знает автора «Декамерона»?

— Ты не читал Боккаччо, дорогой? — с лукавой улыбкой переспросила я.

Василий Петрович, человек, который не тушевался даже перед императорами, вдруг заметно смутился. Породистое лицо старого графа тронул легкий румянец. Он прочистил горло и слегка отвел взгляд, разглядывая корешки книг.

— Как-то... не довелось, Аннушка. В молодости в гвардии мы читали больше артиллерийские уставы да военные трактаты, а позже, в посольских миссиях, в моде были исключительно философы-просветители. Я, разумеется, слышал это имя, но до самих текстов руки так и не дошли.

Я не дала ему договорить. Мой внутренний филолог торжествовал. Оставить мужа без главного и самого скабрезного шедевра итальянского Возрождения, находясь в самой Италии, было бы преступлением!

Я спрыгнула с подоконника и решительно направилась к дальним стеллажам с местной классикой. Порывшись минут пять среди запыленных полок, я победно извлекла на свет увесистый, добротно изданный том «Декамерона».

Подойдя к Василию Петровичу, я торжественно сдула с обложки вековую пыль и с поклоном вручила книгу мужу.

— Держи, мой дорогой. Раз уж неаполитанский дождь запер нас здесь, самое время восполнить этот досадный пробел. Но предупреждаю: после этих флорентийских новелл любые записки французского двора покажутся тебе невинными детскими сказками на ночь!

Граф с живым любопытством принял фолиант. Его недавнее смущение окончательно растаяло, сменившись предвкушающей, озорной улыбкой. За окном продолжал шуметь зимний ливень, отрезая нас от всего мира, а мы, в окружении старых книг, готовились открыть для себя новую, весьма пикантную главу нашей итальянской жизни.