Глава 41. Пыль дорог, морской бриз и незваные гости

Наше возвращение в Россию напоминало стремительный марш-бросок.

Оставив позади прохладные, целебные источники Карлсбада, мы оказались в самом пекле европейского лета. Июльская жара накрыла нас с головой. Наша карета, мчавшаяся по дорогам разморенной солнцем Германии к балтийскому побережью, превратилась в настоящую духовку на рессорах.

Мой внутренний человек из двадцать первого века готов был отдать половину фамильных бриллиантов за обычный автомобильный кондиционер. Я изнывала от духоты, обмахиваясь веером так, что едва не вывихнула кисть, и с тоской вспоминала прохладные залы венских дворцов. Василий Петрович переносил жару с истинно стоическим спокойствием, хотя даже он был вынужден сменить свои плотные кафтаны на легкие шелковые сорочки и постоянно промокать лоб батистовым платком.

Спасение пришло только в порту Любека.

Когда мы поднялись на борт зафрахтованного Архипом парусника, в лицо ударил свежий, соленый балтийский бриз. Я вцепилась в деревянные поручни палубы и дышала так жадно, словно не могла напиться этим воздухом. Морской переход до Кронштадта и далее к шпилям Петербурга пролетел как один долгий, прохладный сон.

И вот, наконец, гранитные набережные Невы.

Петербург встретил нас непривычно жарким, душным маревом, смешанным с запахом стоялой воды из каналов. Мы добрались до нашего особняка на Миллионной улице совершенно измотанными. Слуги суетились, разгружая бесчисленные сундуки с богемским серебром, итальянскими тканями и венским фарфором.

Я мечтала только об одном: погрузиться в огромную медную ванну, а затем рухнуть на чистые, прохладные простыни и проспать сутки напролет.

Но Петербург не прощает расслабленности. Мы не успели даже перевести дух в парадной гостиной, ожидая, пока горничные нагреют воду, как с улицы донесся грохот колес стремительно подъехавшего экипажа.

Двери распахнулись, и в гостиную, шурша немыслимым количеством розового шелка и разбрасывая вокруг себя густой аромат цветочных духов, влетела Амалия.

— Аннет! Дядюшка! — взвизгнула графиня Голицына, бросаясь мне на шею с такой силой, что я едва устояла на ногах.

Она расцеловала меня в обе щеки, затем подпорхнула к Василию Петровичу, который с легкой усмешкой подставил ей щеку, и снова закружилась по комнате. От ее «разбитого сердца», о котором она так безутешно рыдала в недавнем письме, не осталось и следа. Глаза Амалии горели фанатичным, восторженным огнем.

— Вы вернулись! Как вовремя, Боже мой, как вовремя! — щебетала она, обмахиваясь веером из павлиньих перьев. — Вы даже не представляете, что здесь творится! Весь свет сошел с ума! Граф Калиостро — это нечто невероятное!

Василий Петрович тяжело вздохнул и опустился в кресло, опираясь на трость.

— Амалия, душа моя, — устало произнес он. — Мы только что с корабля. Оставьте вашего итальянского фокусника на завтра.

— Фокусника?! — Амалия всплеснула руками, округлив глаза от возмущения. — Дядюшка, как вы можете! Он истинный маг! Вчера на вечере у княгини Юсуповой он на наших глазах превратил кусок свинца в чистейшее золото! А госпоже Нарышкиной он дал эликсир, от которого у нее разгладились все морщины! Светлейший князь Потёмкин теперь и шагу без него не делает. Калиостро пообещал ему вызвать дух самого Александра Македонского, чтобы тот рассказал князю секреты великих побед! Вы обязаны пойти со мной на его следующий спиритический сеанс!

Я слушала этот восторженный бред и понимала, насколько глубоко пустил корни этот гениальный аферист. Если даже скептичный Потёмкин купился на дух Македонского, дело обстояло серьезно.

Я открыла рот, чтобы осадить подругу, но в этот момент двери гостиной снова отворились.

На пороге стоял наш мажордом с бледным, вытянувшимся лицом.

— Ваше Сиятельство, — дрогнувшим голосом произнес он, обращаясь к графу. — Прибыл фельдъегерь. От Ее Императорского Величества.

Амалия мгновенно замолкла и испуганно прижала веер к губам. Шутки закончились.

В гостиную, чеканя шаг и звеня шпорами, вошел офицер гвардии в запыленном мундире. Он отдал честь и протянул Василию Петровичу плотный пакет с тяжелой сургучной печатью.

Граф Воронцов невозмутимо сломал печать, развернул бумагу и быстро пробежался глазами по строчкам. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но я заметила, как слегка напряглись его пальцы.

— Государыня сейчас находится в своей летней резиденции, — ровным голосом произнес Василий Петрович, поднимая на меня взгляд. — Двор в Петергофе. И Ее Величество ожидает нас завтра к полудню. Присутствие обязательно.

Он отпустил курьера кивком головы. В гостиной повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь сбившимся дыханием Амалии.

— Петергоф... Завтра к полудню, — эхом повторила я, чувствуя, как внутри снова сжимается та самая стальная пружина, которая помогала мне выживать в этом времени. Усталость как рукой сняло.

Екатерина не дала нам ни дня на отдых. Она хотела видеть нас немедленно.

— Что ж, — я выпрямила спину и посмотрела на мужа, губы которого уже тронула легкая, предвкушающая усмешка. — Кажется, наш отпуск официально закончен, мой дорогой. Придется отложить распаковку чемоданов. Прасковья! — крикнула я, не оборачиваясь. — Готовьте мое лучшее парадное платье! Мы едем на аудиенцию к Императрице.