Глава 20. Кружева Розы Бертен и тень гильотины

После нашего триумфа у Бенджамина Франклина двери самых закрытых парижских домов распахнулись перед нами настежь. Но если у американского посланника вершилась политика, то настоящая, абсолютная светская власть концентрировалась в совершенно иных местах — в будуарах главных фавориток Марии-Антуанетты.

Получить приглашение в интимные салоны принцессы де Ламбаль и герцогини де Шартр было сложнее, чем аудиенцию у Папы Римского. Эти две дамы были непререкаемыми законодательницами мод, арбитрами изящества и настоящими королевами Сен-Жерменского предместья. Именно в их гостиных решалось, какой оттенок шелка будет носить весь двор в следующем месяце, кого пригласят на малый ужин к королеве, а кто навсегда станет светским изгоем.

Готовилась я к этим визитам как к генеральному сражению.

Моим главным «оружием» стала мадам Роза Бертен — личная модистка Марии-Антуанетты, которую в Париже в шутку называли «Министром моды». За сумасшедшие деньги Василия Петровича она сотворила для меня платье цвета «влюбленной жабы» (нежно-зеленый оттенок, писк того сезона), обильно украшенное брюссельским кружевом, лентами и цветами из шелка. Моя прическа, над которой парикмахер колдовал три часа, представляла собой настоящий сад с вплетенными стеклянными бабочками.

Когда я впервые переступила порог салона принцессы де Ламбаль в Отель-де-Тулуз, я почувствовала себя так, словно попала в зефирную шкатулку.

Всё здесь дышало нежностью, пастельными тонами и беззаботностью. Принцесса Мари-Тереза-Луиза де Ламбаль, нежнейшая, белокурая и хрупкая молодая женщина с меланхоличным взглядом, сидела на софе, окруженная своими верными подругами, среди которых выделялась более энергичная и властная герцогиня де Шартр. Они обсуждали фасоны шляпок, новые духи от Убигана и предстоящий королевский бал-маскарад.

— Ах, графиня Воронцова! — принцесса де Ламбаль приветливо протянула мне руку. Вблизи она казалась еще более хрупкой, почти прозрачной. — Королева так много рассказывала о вашей проницательности. Ваше платье просто charmant! Роза превзошла саму себя.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — я опустилась в безупречном реверансе, мягко улыбаясь. — Но даже шедевры мадам Бертен меркнут перед тем изяществом, которым пронизан ваш дом. В Петербурге мы лишь пытаемся подражать вашему непревзойденному вкусу.

Лесть была грубоватой по меркам двадцать первого века, но в Версале она работала как часы. Дамы благосклонно заулыбались, приглашая меня в свой тесный, надушенный кружок.

Я старалась изо всех сил. Я играла роль идеальной собеседницы: рассказывала им забавные, слегка приукрашенные истории о катании на ледяных горах в России, восхищалась их собачками, искусно вставляла реплики о последних театральных сплетнях. Герцогиня де Шартр одобрительно кивала, а принцесса де Ламбаль то и дело заливалась тихим, серебристым смехом, касаясь моей руки своим кружевным веером.

Я пила изысканный чай из севрского фарфора, улыбалась им в ответ и чувствовала, как внутри меня медленно, липкой волной поднимается первобытный, ледяной ужас.

Мой внутренний историк, разбуженный видом этих беспечных женщин, безжалостно подкидывал мне картины будущего.

Я смотрела на принцессу де Ламбаль. На ее милую, добрую улыбку, на тонкую, лебединую шею, украшенную узкой бархатной ленточкой, на ее изящные белые ручки. И не могла отделаться от страшного видения.

1792 год. Всего через четырнадцать лет. Сентябрьские убийства. Эту самую нежную, преданную королеве женщину растерзает обезумевшая революционная толпа. Ее изобьют, изувечат, а эту самую прекрасную белокурую голову, которой я сейчас так мило улыбалась, насадят на пику и понесут по улицам Парижа, чтобы показать из окна тюрьмы Тампль рыдающей Марии-Антуанетте.

У меня внезапно пересохло в горле. Фарфоровая чашка в моих руках едва заметно дрогнула, издав тихий звон.

— Графиня, вам нехорошо? — заботливо спросила де Ламбаль, склонив ко мне свою хорошенькую головку. — Вы побледнели. Возможно, в салоне слишком натоплено?

— Нет-нет, Ваше Высочество, — я заставила себя сделать глоток чая и растянула губы в самой безмятежной улыбке, на которую была способна. — Просто вспомнила, как сильно качало наш корабль в Северном море. Мимолетная дурнота. Рядом с вами так уютно, что все тревоги забываются.

Она понимающе улыбнулась и перевела разговор на новую постановку в Опере.

Они ничего не знали. Они сидели на вершине вулкана, пили нектар и обсуждали цвет лент, в то время как магма под ними уже начинала закипать. Эти женщины были законодательницами мира, который был обречен на полное, кровавое уничтожение.

Я продолжала смеяться, обсуждать с герцогиней де Шартр крой рукавов и обещать принцессе прислать рецепт русских медовых пряников. Я сделала всё, чтобы стать своей в их блистательном кругу. Их покровительство было мне необходимо для абсолютной безопасности и триумфа при дворе.

Но выходя из Отель-де-Тулуз и садясь в свою карету, я почувствовала, как по спине катятся капли холодного пота.

«Мы не задержимся здесь надолго, — твердо пообещала я себе, глядя на проплывающие мимо парижские улицы. — Как только Василий Петрович закончит свои финансовые дела, мы уедем. В Англию, в Италию, куда угодно. Я не желаю быть здесь, когда этот кукольный домик рухнет».