Глава 14. Эпистолярные страдания и билеты в Версаль

Разумеется, «Бриллиантовый князь» не сдался так легко. Мужское самолюбие, взращенное на абсолютном обожании петербургских и парижских красавиц, просто не могло переварить столь ледяного, презрительного отказа.

Он подловил меня в конце того же вечера, когда основная масса гостей уже разъезжалась, а я на минуту осталась одна в малой цветочной галерее. Куракин вынырнул из-за портьеры, бледный, лишенный своего обычного лоска, и попытался преградить мне дорогу.

— Анна, умоляю, выслушайте меня! — горячо зашептал он, прижимая руки к груди. Алмазы на его перстнях нервно блеснули. — Вы не понимаете... Я был вынужден! Мой дядя, Панин, политика... Меня заставили уехать, но я всегда, слышите, всегда любил только вас!

Мой внутренний голос из двадцать первого века откровенно зевнул. Это было даже не смешно — это было жалко. Я смотрела на человека, из-за которого когда-то проливала слезы отчаяния, и не чувствовала ровным счетом ничего, кроме легкой брезгливости к его трусости.

— Князь, — я изящно обогнула его, даже не замедлив шага. — Ваши политические оправдания так же скучны, как и ваши клятвы. Вы сделали свой выбор в Петербурге. Я сделала свой. Освободите дорогу, меня ждет муж.

Я ушла, не оглядываясь. Но отвергнутый нарцисс — это стихийное бедствие.

Уже на следующее утро начались «военные действия». Куракин принялся заваливать меня письмами. Лакеи приносили пухлые конверты, щедро надушенные мускусом и запечатанные гербовым сургучом, по три штуки на дню. Я даже не вскрывала их, прекрасно представляя содержимое: километры высокопарных французских фраз, обещания бросить всё к моим ногам и мольбы о тайном свидании.

На пятый день, когда на моем туалетном столике скопилась внушительная горка этой макулатуры, мое терпение лопнуло. Я собрала все нераспечатанные конверты в охапку и решительным шагом направилась на половину мужа.

Василий Петрович сидел в своем кабинете, просматривая какие-то векселя через лорнет.

— Доброе утро, мой дорогой, — я подошла к его массивному столу из красного дерева и с легким стуком вывалила всю стопку писем прямо поверх его бумаг.

Граф опустил лорнет. Его брови удивленно поползли вверх, когда он распознал на сургуче герб князей Куракиных.

— Что это, Анна? — с любопытством спросил он.

— Эпистолярные страдания нашего Бриллиантового князя, — невозмутимо ответила я, усаживаясь в кресло напротив. — Пишет по три раза на дню. Полагаю,что клянется в вечной любви и объясняет, почему он не мерзавец, а просто жертва обстоятельств.

Василий Петрович посмотрел на гору писем, затем на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый искристый, лукавый огонек. Кажется, моя абсолютная честность снова привела его в восторг.

— И что мне с ними делать, душа моя? — мягко, с затаенной улыбкой спросил муж, постукивая лорнетом по столу.

— Да что угодно, — я беспечно пожала плечами. — Можете растапливать ими камин. Можете написать ему ответ от моего имени с просьбой не засорять наш дом макулатурой. А можете просто выбросить. Я принесла их вам, чтобы у вас не возникло даже тени сомнения, если кто-то из светских сплетников решит донести вам об этой осаде.

Воронцов тихо, довольно рассмеялся. Он встал, подошел ко мне и с невероятной нежностью поцеловал мою руку.

— Вы удивительная женщина, Анна. Любая другая на вашем месте тайком читала бы эти послания и упивалась своей властью над бывшим любовником. Я ценю вашу прямоту. Я распоряжусь, чтобы слуги больше не принимали корреспонденцию с этим гербом.

Он смахнул куракинские письма на край стола, словно досадный мусор, и его лицо мгновенно стало деловым и собранным.

— А теперь оставим глупца его глупостям, душа моя. Нас ждут дела куда более важные, — граф подошел к окну, за которым шумел осенний Париж. — Я получил официальный ответ на свой запрос. В следующий четверг мы едем в Версаль. Король Людовик и королева Мария-Антуанетта изволят принять нас на утреннем выходе.

У меня захватило дух. Версаль! Резиденция французских королей, эпицентр мировой моды, интриг и роскоши.

— Это значит... — начала я, лихорадочно соображая.

— Это значит, дорогая, что вам понадобятся новые платья, — кивнул Василий Петрович, улыбаясь моей реакции. — Придворный этикет Версаля куда строже петербургского. Самые широкие фижмы, самые высокие прически. Я уже вызвал к вам мадам Розу Бертен, личную модистку королевы. Она сотворит для вас чудо. Мы должны предстать перед французским двором во всем блеске нашего состояния.

Я слушала мужа, а перед мысленным взором Алисы из двадцать первого века проносились страницы учебников истории. Мария-Антуанетта. Людовик XVI. Версаль, утопающий в бриллиантах и шелках, не подозревающий, что гильотина уже точит свое лезвие, и до краха этой сказочной монархии остается совсем немного времени.

— Я буду готова, Василий Петрович, — твердо ответила я. — Русские графини не теряются даже в Версале.

Грандиозная подготовка началась. И если ради этого нужно было водрузить на голову полуметровый напудренный парик-«пуф» и затянуться в корсет так, чтобы не дышать, я была готова. В конце концов, посмотреть в глаза самой известной и самой трагичной королеве Франции — это стоило любых жертв.