глава 72

Долг свидетелей: Дворец и Кардинал

Первые дни в Неаполе пролетели как сладкий, исцеляющий сон. Но Василий Петрович оставался прежде всего дипломатом и верным слугой российской короны. Едва мы успели прийти в себя и сшить подобающие наряды, как нам предстояло исполнить тяжелый долг — донести правду до тех, кто еще не понимал истинных масштабов французской катастрофы.

В назначенный час наш экипаж остановился у парадных ступеней Королевского дворца. Неаполитанский двор сиял роскошью, беззаботностью и золотом, но контраст между этим великолепием и пепелищем Парижа вызывал у меня лишь внутреннюю дрожь.

Король Фердинанд IV и его супруга, королева Мария Каролина, приняли нас в малой аудиенц-зале. Монарх, известный своим грубоватым нравом и страстью к охоте, поначалу казался расслабленным. Но королева, родная сестра Марии-Антуанетты, с самого начала беседы нервно сжимала в руках кружевной веер. Ее глаза неотрывно следили за лицом моего мужа.

— Говорите всё, граф. Не утаивайте ничего, — приказала она надломленным голосом, когда двери за нами закрылись. — Что с моей сестрой? До нас доходят лишь обрывки слухов, один страшнее другого.

И Василий Петрович заговорил. С холодной, безжалостной точностью очевидца он описал им штурм Тюильри десятого августа. Я видела, как краска сходит с лица короля Фердинанда, когда мой муж рассказывал о растерзанных на куски швейцарских гвардейцах и о том, как монархию стерли в порошок за один день.

Когда же речь зашла о Тампле — мрачной средневековой башне, куда заточили королевскую семью, — Мария Каролина не выдержала.

— Они держат помазанников Божьих в каменном мешке? Как простых преступников?! — ахнула королева, прижав руки к груди. Ее веер с тихим стуком упал на мраморный пол. В ее глазах стоял неподдельный, первобытный ужас. — Моя бедная Антуанетта... В руках этой черни!

— Ваше Величество, чернь теперь и есть закон, — тихо, но твердо добавила я. — Законодательное собрание распущено. Миром правят Дантон и фанатики из Коммуны. У них нет ни чести, ни жалости. Если австрийские и прусские войска не успеют, боюсь, королевскую семью ждет суд и смерть.

Король Фердинанд побагровел. Он вскочил с кресла, тяжело дыша, и разразился проклятиями в адрес республиканцев, грозя стереть Париж с лица земли. Но в его ярости я видела страх — страх монарха, осознавшего, что корона больше не защищает от ножа.

После тяжелой аудиенции во дворце наш путь лежал к человеку, обладавшему в Неаполе огромным влиянием и острым, как бритва, умом, — кардиналу Фабрицио Руффо.

Он принял нас в своем кабинете, пропитанном запахом старых пергаментов и ладана. В отличие от эмоциональной королевской четы, кардинал слушал нас в абсолютной, гнетущей тишине. Его темные, цепкие глаза ни на секунду не отрывались от наших лиц.

Именно здесь, в этих тихих стенах, мы рассказали о том, о чем умолчали перед королевой. Мы рассказали о сентябрьских кошмарах.

— Они методично очищают страну от старой веры, Ваше Высокопреосвященство, — глухо произнес Василий Петрович. — Они реквизировали все церковное золото и серебро. Но это лишь металл. В начале сентября Дантон и Коммуна устроили резню в парижских тюрьмах. Среди двух тысяч убитых без суда и следствия почти пятую часть составили священники. Те, кто отказался присягнуть самозваному правительству.

Лицо кардинала Руффо окаменело. Тонкие губы сжались в белую линию.

— Их убивали прямо в камерах, — продолжила я, чувствуя, как холодеют руки от страшных воспоминаний. — А для тех, кого они признают политическими врагами, теперь есть машина. Изобретение доктора Гильотена. Она работает каждый день, отрубая головы с механической точностью. Это больше не бунт, Ваше Высокопреосвященство. Это поставленная на поток фабрика смерти.

Кардинал медленно поднялся из-за стола. Он подошел к высокому стрельчатому окну и долго смотрел на безмятежный Неаполь, залитый золотым послеполуденным светом.

— Вы привезли нам вести из самого ада, граф Воронцов, — наконец произнес Руффо. Его голос звучал ровно, но в нем лязгал металл. — То, что вы описали, — это не просто политический переворот. Это восстание против самого Бога и человеческой природы.

Он повернулся к нам, и в его глазах я увидела ту самую непреклонную волю, которая через несколько лет заставит этого священника взять в руки оружие и повести за собой армию Святой Веры против республиканцев.

— Они думают, что их «Марсельеза» и их гильотины покорят мир, — тихо, с леденящей душу убежденностью сказал кардинал. — Но они ошибаются. Если эта чума осмелится перешагнуть границы нашего королевства, мы встретим ее не дипломатическими нотами. Мы встретим ее огнем и мечом. Я благодарю вас за правду. Как бы страшна она ни была, она дает нам время приготовить клинки и укрепить нашу веру.