глава 71. Ночной совет и тайна короны

Вилла погрузилась в глубокий, безмятежный сон. Стихли радостные голоса, улеглась суета первых часов возвращения, и слуги давно разошлись по своим комнатам. Лишь за приоткрытым окном нашей спальни мерно, убаюкивающе шумело Тирренское море, да легкий ночной бриз шевелил пламя свечей в тяжелых серебряных канделябрах.

Я сидела перед туалетным столиком, расчесывая волосы, когда Василий Петрович подошел ко мне. Он не переоделся ко сну. На нем все еще был домашний халат, а лицо, освещенное неверным светом свечей, казалось напряженным и смертельно усталым. Государственный муж в нем сейчас брал верх над любящим, счастливым супругом.

Он положил руки мне на плечи, глядя на мое отражение в зеркале. — Нам нужно поговорить, Анна. Прямо сейчас, пока все спят и нас никто не услышит.

Я отложила гребень, чувствуя, как внутри мгновенно сжимается тугая, холодная пружина тревоги. — О чем, Василий?

Граф тяжело вздохнул, обошел кресло и опустился передо мной, взяв мои руки в свои. — О мальчике. О Шарле, — тихо, но непререкаемо произнес он. — Он не твой сын, милая. Мы оба прекрасно это знаем. Он — принц-наследник короны. Дофин Франции Людовик Карл.

Я попыталась вырвать руки, но муж удержал их крепко, хоть и бережно.

— Мы должны передать его королевской семье Неаполя, — продолжил Василий Петрович, и каждое его слово падало между нами тяжелым камнем. — Это наш долг. Я укрыл его от якобинцев, мы спасли ему жизнь, вывезя из Тюильри. Но теперь мы на безопасной земле. И поверь мне, Анна, как дипломату: уже сейчас трудно будет объяснить, почему мы год держим принца при себе, скрывая его от венценосных родственников.

— Нет... — выдохнула я, отчаянно мотая головой. Мой голос дрогнул, слезы застряли в горле. — Нет, Василий...

— Душа моя... — граф говорил мягко, умоляюще, но в его глазах читалась безжалостная политическая логика. — Королева Каролина — сестра Марии-Антуанетты, а его тетка родная. Кто лучше позаботится о Шарле? У нее есть дворцы, стража, влияние...

— Я лучше! — вырвалось у меня с такой материнской яростью, что пламя свечей испуганно метнулось в сторону. Я вскочила с кресла, оттолкнув его руки. — Я заботилась о нем! Я прятала его ,я дрожала над ним каждую секунду! Для неаполитанского двора он станет просто политической пешкой!

Василий Петрович медленно поднялся. Он подошел ко мне вплотную и ласково, с бесконечной нежностью погладил по щеке. В его глазах стояла глубокая, понимающая печаль. — Я знаю, у нас нет малыша и он тебе как родной, но последствия этого...

— Никаких последствий! — отрезала я, глядя прямо в его полные тревоги глаза. Страх потерять ребенка напрочь выжег во мне всякую покорность перед мужем и империей. — Мы усыновим его. Назовем своим, оформим бумаги. Жозеф будет молчать, он предан нам до гробовой доски. Больше никто об этом не знает и не узнает. Для всех он будет Шарль Воронцов!

Граф в отчаянии провел рукой по своим седеющим волосам.

— Но потом... А как же его настоящие родители? Когда коалиция освободит Людовика и Марию-Антуанетту из Тампля, они потребуют вернуть дофина!

Я замерла. В комнате воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как с шипением капает воск. Я подошла к окну, посмотрела на черную гладь залива и произнесла слова, которые долгие месяцы носила в себе, как страшный, разъедающий душу яд.

— Никакого потом не будет, милый, — мой голос прозвучал абсолютно ровно, лишенный эмоций, отчего стал только страшнее. Я повернулась к мужу. — Король и королева умрут под ножом гильотины. Никто не попросит у нас Шарля.

Василий Петрович отшатнулся, словно я ударила его по лицу. Краска мгновенно схлынула с его щек, оставив лишь пепельную бледность.

— Короля и королеву казнят? Это невозможно! — хрипло выдохнул он. — Да, чернь бунтует, но поднять руку на помазанников Божьих... Убить монархов в центре цивилизованной Европы?! Вся коалиция сотрет Париж в порошок!

— Я знаю, что так и будет в следующем году, — твердо, глядя ему прямо в глаза, повторила я.

Это было не просто дурное предчувствие. Это было проклятое, невыносимо тяжелое знание будущего, с которым мне приходилось жить все эти месяцы. Я знала, что ждет монархов. И я знала страшную историческую судьбу настоящего дофина, замученного в башне Тампля сапожником Симоном, если бы мы его не подменили.

Граф Воронцов, один из самых проницательных дипломатов великой империи, растерянно мерил шагами просторную спальню. Мои слова прозвучали для него как безумное, еретическое пророчество, в которое его рациональный ум отказывался верить.

Он резко остановился передо мной, всплеснув руками.

— Невероятно! — воскликнул он жарким шепотом, хватаясь за голову. — Казнят короля... Это противоречит всему мироустройству! Анна, как мне тебя убедить?! Как мне доказать тебе, что мы не можем просто так оставить у себя наследника французского престола?!Кто взойдет на престол Франции?

Он смотрел на меня, ожидая ответа, умоляя вернуть ему здравый смысл. А я лишь упрямо сжала губы, скрестив руки на груди. Я знала правду, и я не собиралась отдавать своего сына. Ни королевам, ни политике, ни истории.

-Бурбонов много!-пожала плечами я.-Принц Орлеанский с сыновьями,да кто угодно.Все равно раньше 1814 года Бурбоны не вернутся...

Повисла тяжелая, звенящая тишина, в которой было слышно лишь шипение догорающей свечи и мерный, глухой шум морского прибоя за окном.

— Тысяча восемьсот четырнадцатого? — медленно, словно пробуя каждую цифру на вкус, повторил Василий Петрович. Его брови сошлись на переносице, а взгляд, еще секунду назад растерянный, внезапно стал острым и цепким, как у ястреба. Перед ним стояла не просто испуганная женщина; перед ним стояла загадка, которую его аналитический ум дипломата не мог проигнорировать. — Откуда такая поразительная точность, Анна? Почему не десятого? Не двадцатого? Откуда этот конкретный год?

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Я прикусила язык так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови. Я допустила чудовищную, непростительную ошибку. Одно дело — пугать мужа мрачными предчувствиями о судьбе короля, ссылаясь на кровожадность толпы. И совсем другое — выдавать точные исторические даты, которых в этом времени еще просто не существовало.

Мой мозг лихорадочно искал спасительную ложь.

— Я... — я отвела глаза, нервно поправив кружево на вороте ночной рубашки. — Я просто назвала первую пришедшую на ум цифру. Имея в виду, что это займет десятилетия.

— Ты не умеешь лгать, душа моя, — тихо, но с нажимом произнес граф, делая шаг ко мне. Он взял меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я служу в дипломатическом корпусе почти двадцать лет. Я читаю между строк письма монархов и распознаю ложь министров еще до того, как они откроют рот. Ты произнесла эту дату так, словно прочитала ее в историческом фолианте. Что ты скрываешь от меня?

Я судорожно вздохнула. Сказать ему правду? Сказать, что я знаю историю на столетия вперед? Что Бонапарт, о котором сейчас почти никто не слышал, зальет Европу кровью, а потом Бурбоны вернутся на штыках коалиции именно в 1814 году? Он сочтет меня сумасшедшей. Или, что еще хуже, испугается меня.

— В Париже... в те дни, когда мы прятались на Монмартре, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Жозеф приносил газеты и разные листки. Среди них был памфлет одного безумного астролога, последователя Нострадамуса. Он предрекал Франции долгие годы диктатуры и крови, а возвращение лилий на трон пророчил именно к тысяча восемьсот четырнадцатому году. Эта цифра просто... просто врезалась мне в память от страха. Вот и всё.

Василий Петрович долго, изучающе смотрел в мои глаза. В его взгляде боролись подозрительность государственного мужа и безграничная любовь к женщине, ради которой он рискнул всем.

— Памфлет сумасшедшего астролога, — задумчиво протянул он, опуская руку. — И предсказание о казни помазанника Божьего — тоже оттуда?

— Революция сама по себе безумие, Василий, — с жаром ответила я, хватаясь за эту соломинку. — Чтобы понять, чем она закончится, не нужно быть пророком. Нужно просто видеть, с каким упоением они рубят головы.

Граф отвернулся и снова зашагал по спальне. Его фигура в длинном халате отбрасывала на стены причудливые, мечущиеся тени. Он молчал несколько минут, взвешивая каждое мое слово, каждый аргумент.

Наконец он остановился у камина и оперся рукой о мраморную полку. Вся его поза выражала крайнюю степень усталости.

— Хорошо, — глухо произнес он. — Допустим, твои мрачные предчувствия и эти бредни парижских пророков имеют под собой почву. Допустим, мы оставим мальчика у себя. Но ты понимаешь, каким риском это грозит нам всем?

— Если мы передадим его королеве Каролине, слухи поползут по всей Европе! — горячо возразила я, подходя к нему и беря за руку. — Австрийцы, пруссаки, испанцы — все захотят использовать живого дофина как знамя или как инструмент для торга! За ним начнется охота. Агенты республики доберутся до Неаполя и убьют его при первой же возможности. А у нас... у нас он просто Шарль. Приемный сын русского дипломата, сирота, чьих родителей унесла горячка в Швейцарии. Кому придет в голову искать наследника престола в нашем доме?

Василий Петрович закрыл глаза и потер переносицу.

— Ты просишь меня совершить государственное преступление против короны Бурбонов, утаив их наследника.

— Я прошу тебя спасти жизнь невинному ребенку! — я крепко сжала его пальцы и прижалась щекой к его плечу. — Разве мы прошли весь этот ад, разве мы вырывали его из лап революционеров только для того, чтобы бросить в жернова большой политики? Оставь его мне, Василий. Умоляю тебя.

Он тяжело вздохнул, и я почувствовала, как напряжение медленно покидает его тело. Дипломат сдался; верх одержал человек. Муж обнял меня, зарывшись лицом в мои волосы.

— Пусть будет по-твоему, моя упрямая маркитантка, — прошептал он с легкой, покорной усмешкой. — Мальчик останется с нами. Мы оформим все необходимые бумаги , чтобы комар носа не подточил. Жозеф поклянется на Библии хранить молчание.

Я задохнулась от нахлынувшего счастья и облегчения, осыпая поцелуями его лицо.

— Но, Анна, — голос графа внезапно стал строгим, и он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. — Если... если твои страшные пророчества не сбудутся. Если Людовик и Мария-Антуанетта будут спасены армией коалиции, мы будем обязаны вернуть им сына. В этом ты должна поклясться мне сейчас.

— Клянусь, — твердо ответила я, не отведя взгляда.

Я могла давать эту клятву с легким сердцем. История была непреклонна, и я знала, что за мальчиком из Тюильри уже никто и никогда не придет. Мой маленький Шарль был в безопасности.