глава 64.

Глава 3: Тетушка Мадлен и «младшая сестра»

Именно у тяжелого винного фургона, под низким, нависшим небом цвета старого, окислившегося свинца, я близко сошлась с самым колоритным персонажем нашего обоза. Ветер гнал по раскисшим, изуродованным артиллерией полям сухие, мертвые листья, закручивая их в зловещие воронки. Воздух был пропитан мелкой, колючей изморосью, запахом гниющей стерни и резким духом дубовых бочек с дешевым солдатским вином. И в центре этого мрачного пейзажа, словно неотъемлемая часть самой войны, всегда возвышалась старая маркитантка Мадлен.

Это была невероятно жилистая, просоленная холодными ветрами, залитая дождями и прокопченная пороховым дымом тетка лет пятидесяти. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старую, затертую военную карту, на которой время оставило свои безжалостные отметины. Она неизменно носила старый, потертый на локтях мужской сержантский мундир, наброшенный прямо поверх заляпанного грязью грубого женского платья. Из-под выцветшего чепца выбивались жесткие седые пряди. Мадлен почти никогда не выпускала из зубов короткую, почерневшую от времени трубку, источавшую едкий дым дешевого табака, а в ее мозолистой, похожей на узловатый дубовый корень руке всегда каким-то чудом оказывалась жестяная кружка с терпким вином.

Тетка Мадлен колесила с войсками уже тридцать лет. Она помнила еще славные кампании прошлого короля в Германии и Фландрии, она видела в этой долгой, суровой жизни столько оторванных конечностей, крови, непролазной грязи и мимолетных триумфов, что ее уже ничем, абсолютно ничем нельзя было удивить или напугать.

«Глядя на нее в свете тлеющих костров, — размышляла я, отмеряя винные порции в подставленные солдатские кружки, — я понимаю, что передо мной истинное лицо Франции. Не напудренные, изнеженные маркизы в версальских кулуарах и не кровожадные, брызжущие слюной трибуны вроде Робеспьера или Марата. Настоящая Франция — это вот эта несгибаемая, грубая, выносливая женщина, способная спать на голой земле и смеяться в лицо смерти».

Мадлен рассказывала мне, как одно время попыталась осесть и зажить «как нормальные люди». Она накопила немного монет и открыла свою собственную небольшую лавку бакалеи на знаменитом рынке Ле-Аль в Париже. Ей казалось, что впереди спокойная старость среди запахов сыра и копченых колбас. Но грянула революция. Безумная инфляция, сумасшедшие цены, нехватка хлеба и стремительно обесценивающиеся бумажные ассигнаты, которые новая власть печатала тоннами, пустили ее по миру быстрее, чем любой вражеский набег.

«Революция пожирает не только аристократов в бархатных камзолах, — с горькой усмешкой думала я, слушая ее хриплый голос. — Она безжалостно растоптала и тех самых простых людей, которых клялась защищать. Мы потеряли дворцы и титулы, а Мадлен потеряла свой честный кусок хлеба».

Разорившись в пух и прах, едва не растерзанная голодной толпой за то, что подняла цену на фасоль, старая маркитантка плюнула на иллюзорную гражданскую жизнь. Она достала из сундука, стряхнула пыль со своего старого сержантского мундира и снова пошла в армию — туда, где всё было ей до боли знакомо, честно и кристально понятно. Где друг был другом, а враг стоял в форме другого цвета.

Мадлен знала тысячи баек, невероятных солдатских историй и таких непристойных, откровенных анекдотов, от которых у меня поначалу горели уши. Она щедро делилась ими на привалах, перекрывая своим хриплым, раскатистым хохотом свист осеннего ветра. Мы быстро нашли общий язык, и эта суровая, сквернословящая женщина мигом стала моей лучшей, самой преданной подругой в батальоне.

Она же стала моим главным спасением в заботах об Анабель. Девушка, от природы хрупкая, как фарфоровая статуэтка, была насмерть перепугана грубостью походной жизни. На фоне серой грязи и грубых лиц солдат ее бледность и огромные, полные ужаса глаза казались чем-то инородным. Поначалу ее взял под свое жесткое крыло Жозеф.

Я помню, как к нашей телеге однажды вразвалочку подошел здоровенный, пьяный капрал с сальной улыбкой и потянулся к волосам съежившейся Анабель. Жозеф вырос перед ним словно из-под земли.

— Это моя младшая сестра, — сурово, с металлом в голосе объявил бывший капитан гвардии, наступая на здоровяка. — Она тронулась умом от страха, когда проклятые роялисты сожгли нашу деревню дотла, и с тех пор почти не говорит. Кто к ней притронется, кто хотя бы посмотрит косо — будет иметь дело со мной.

Его тяжелый, немигающий взгляд хищника, два заряженных пистолета, небрежно заткнутых за пояс, и внушительная, угрожающая фигура быстро отбили у капрала и всех остальных солдат желание заигрывать с «немой» девчонкой. «Как же легко люди теперь верят в чудовищные трагедии, — с замиранием сердца думала я, наблюдая эту сцену из-за своего фургона. — Трагедия стала нормой. Жозеф — истинный рыцарь, вынужденный прятать свое благородство под личиной грубого обозника».

Но Жозеф не мог быть рядом ежесекундно, а я была с головой занята выдачей винных порций, бесконечным подсчетом бочонков и спорами с интендантами. И тогда именно тетушка Мадлен взялась присматривать за Анабель.

Это было удивительное, трогательное зрелище. Старая маркитантка, несмотря на свой грубый нрав, манеру плеваться табаком и браниться как сапожник, относилась к девушке с почти забытой, трепетной материнской нежностью. Когда Анабель замерзала, Мадлен молча накидывала ей на плечи свой суконный плащ. Она тайком таскала для нее сладкие печеные яблоки или припрятанные кусочки твердого сахара, суя их девушке в ладошку. А если кто-то из слишком ретивых солдат, распаленных вином, всё же пытался приблизиться к нашей телеге, Мадлен не тратила слов на предупреждения — она отгоняла наглецов увесистыми, звонкими ударами своего тяжелого железного черпака по спинам, сопровождая это отборнейшими проклятиями.

Постепенно, день за днем, крупная дрожь Анабель унялась. Под надежной защитой стальных мускулов Жозефа и железного черпака старой Мадлен она наконец-то почувствовала себя в безопасности. Однажды я даже увидела, как на ее бледных губах, когда Мадлен рассказывала очередную байку про незадачливого интенданта, впервые за долгие недели мелькнула слабая, робкая улыбка. «Истинное милосердие, — с благодарностью в сердце поняла я, — живет не в проповедях кардиналов и не в декретах философов. Оно живет в огрубевшем сердце старой женщины с трубкой в зубах, делящейся последним куском сахара на обочине войны».