глава63.

Глава 2: Капитан Жавур и винный фургон

Нам несказанно, почти мистически повезло с командиром. В те страшные дни, когда армия больше напоминала вооруженную толпу, капитан Жавур, стоявший во главе нашего сводного батальона, казался человеком из другого, давно исчезнувшего мира. Он не был из тех крикливых, брызжущих слюной политических фанатиков, которых мутная волна революции сотнями вынесла на поверхность.

Бывший сержант старой королевской армии, выслуживший свой первый офицерский чин потом и кровью, он досконально знал военное дело. Жавур был мужчиной лет сорока пяти, с обветренным, задубленным лицом, пересеченным белесым шрамом от сабельного удара, и цепким, колючим взглядом серых глаз. Его синий республиканский мундир был вытерт на локтях, но всегда безукоризненно застегнут. «Какое счастье, — думала я, наблюдая, как он осаживает своего крепкого чалого коня, — что наша жизнь зависит от сурового служаки, а не от парижского демагога, начитавшегося брошюр Марата. Этот человек понимает, что войну выигрывают не лозунгами и пением гимнов, а крепким солдатским желудком и сухими сапогами».

Жавур управлял батальоном поистине железной рукой. В то время как мы продвигались по унылым, раскисшим от осенних ливней дорогам Шампани, мимо голых, дрожащих на ветру осиновых рощ и разоренных войной деревень, порядок в нашей колонне разительно отличался от окружающего хаоса. Благодаря старым армейским связям, хитрости и недюжинному опыту капитана, наш обоз всегда был отлично обеспечен. В наших фургонах тяжело перекатывались пузатые бочки с солониной, пахло сыростью и хлебом от мешков с отборной мукой, шуршали мешки с крупами и сушеным горохом.

Соседние колонны добровольцев, предоставленные сами себе некомпетентными комиссарами, жестоко голодали, оборванными призраками брели по обочинам и от отчаяния занимались мародерством, навлекая на себя проклятия местных крестьян. Мы же были сыты. И именно поэтому наш батальон, не тратя времени на грабежи, передвигался гораздо быстрее, слаженнее и сохранял подобие воинской дисциплины.

Моя собственная жизнь теперь измерялась не сменами шелковых туалетов, не визитами и светскими приемами, а бесконечными мешками с крупой, горами грязных корнеплодов и едким, выедающим глаза до слез дымом походных костров. На каждом привале, едва обозные телеги со скрипом останавливались в грязи, я, перемазанная липкой сажей и золой, с онемевшей от холода спиной, опускалась на колени и разводила огонь. Затем в дело шел огромный, неподъемный чугунный казан, который мы везли на нашей телеге.

Те самые кулинарные уроки в нашей сырой, пропахшей мышами пекарне на Монмартре оказались воистину бесценными. Я научилась виртуозно орудовать тяжелым кухонным тесаком, кроша жилистое мясо. Мои густые, наваристые похлебки, щедро сдобренные чесноком, чтобы перебить запах залежалой солонины, сытные русские щи из кислой капусты со свиным салом и обжигающе пряные гуляши мгновенно сделали меня настоящей любимицей нашей роты. Уставшие, продрогшие на пронизывающем ноябрьском ветру солдаты с заострившимися от марша лицами с нетерпением ждали привала. Они, как послушные дети, выстраивались в длинную очередь к моему казану, сжимая в озябших, покрытых цыпками руках помятые жестяные миски.

— Эй, гражданка, твоя стряпня мертвого поднимет! — довольно гоготали седусые ветераны, торопливо уплетая горячее варево деревянными ложками. — Дантону бы в Конвент такую повариху, мы бы уже всю Европу завоевали без единого пушечного выстрела!

Я лишь устало улыбалась в ответ, машинально вытирая пот и копоть со лба краем грязного, засаленного передника. «Если бы вы только знали, граждане патриоты, — с горькой иронией размышляла я, помешивая варево огромным деревянным черпаком, — что еще полгода назад эти руки держали бокал с шампанским на приеме у епископа Талейрана. Как причудливо тасует карты судьба!»

Но моя легенда работала безупречно. Утонченная аристократка, графиня, с легкостью ворочающая пудовый казан и кричащая на солдат, чтобы не лезли без очереди? В их ограниченной картине мира это было абсолютно невозможным, абсурдным сочетанием. Грязь под моими ногтями, грубая ткань платья и въевшийся в кожу запах лука и дыма костра стали моей лучшей, самой надежной броней, скрывающей меня от гильотины.

Вскоре мои кулинарные таланты, а главное — поведение, заметило и батальонное начальство. Однажды вечером, когда небо над лагерем налилось свинцовой синевой, а ветер срывал последние листья с деревьев, капитан Жавур лично подошел к моему костру. Он молча зачерпнул гуляша, медленно прожевал, а затем внимательно, изучающе оглядел мое перепачканное, но абсолютно спокойное, невозмутимое лицо. Я не стала ни заискивающе хихикать, как другие маркитантки, ни прятать глаз. Я встретила его колючий взгляд с холодным достоинством.

Жавур был умен. Он быстро оценил не только мою добротную стряпню, но и мой трезвый ум, рассудительность и некую внутреннюю стать, разительно отличавшую меня от большинства крикливых, вечно пьяных обозных девиц. На следующее же утро капитан принял неожиданное решение.

Своим личным приказом перед строем он назначил меня заведовать самым ценным, стратегически важным имуществом нашего батальона — тяжелым крытым фургоном с дубовыми бочонками водки и вина. Это была должность, требовавшая не только физической выносливости, но абсолютной честности и стальной твердости характера, ведь алкоголь на войне ценился дороже золота. Это назначение мгновенно возвысило меня в негласной обозной иерархии. «Графиня Воронцова — хранительница республиканского спирта, — усмехнулась я про себя, принимая из рук Жавура новенький синий суконный мундир — Что ж, пусть так. Если ключи от этих бочек станут ключами к нашему спасению, я буду защищать их ценой своей жизни».