глава58.Последствия.

Мы пробирались к нашему особняку глухими переулками, стараясь не попадаться на глаза патрулям и пьяным от крови и дешевого вина компаниям санкюлотов. Улицы были усеяны обломками баррикад и битым стеклом.

Когда мы наконец подошли к нашему дому, у меня упало сердце. Тяжелые дубовые двери, те самые, что недавно укрепляли кузнецы, стояли настежь. Внутри царила зловещая, мертвая тишина.

Мы осторожно вошли в холл. Особняк был пуст. Вся наша французская прислуга, еще недавно требовавшая жалование серебром, бежала. И бежала не с пустыми руками. Заглянув в кухонные кладовые, я обнаружила, что они подчистую разграблены — исчезли и запасы дефицитного сахара, и кофе, и мешки с мукой, добытые с таким трудом через депутата Трюбо.

Но настоящий ужас ждал нас в гостиной. Комната выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Перевернутая мебель, разбитые фарфоровые вазы, выпотрошенные ящики секретеров. На полу валялись разбросанные книги и сорванные портьеры. А на стене...

Я невольно вскрикнула и прижала руки к губам. Мой портрет, то самое полотно работы Жака-Луи Давида с изображением гор и леса, был безжалостно исполосан ножом. Холст висел жалкими лохмотьями, обнажая стену.

— Анна! Сюда! — резкий голос мужа донесся из коридора.

Я бросилась на зов и увидела, как Василий Петрович достает из-за тяжелой напольной вазы в темном углу съежившуюся фигурку. Это была Анабель. Девушка дрожала так сильно, что не могла стоять на ногах, ее светлые волосы спутались, а лицо распухло от слез.

— Мадам... Ваше сиятельство... — зарыдала она, в отчаянии цепляясь за мои юбки. — Это были национальные гвардейцы! Не марсельцы, а наши, парижские!

— Успокойся, дитя. Что они здесь делали? — граф опустился перед ней на одно колено, его голос был обманчиво спокойным.

— Они искали вас! — Анабель захлебывалась слезами, глядя на нас расширенными от ужаса глазами. — Они кричали, что иностранцам больше нет веры. У них был официальный приказ об аресте! Они перевернули весь дом, били посуду... А слуги... слуги просто показали им, где что лежит, забрали еду из кладовой и ушли вместе с ними! Я спряталась в нише, они меня не заметили.

Василий Петрович медленно поднялся. Его лицо превратилось в непроницаемую каменную маску. Дипломатический щит Российской империи, в незыблемость которого он так верил, был окончательно растоптан сапогами новой власти. Никакой неприкосновенности больше не существовало.

— У нас мало времени. Если они не нашли нас сейчас, они обязательно вернутся позже, — жестко скомандовал граф.

Он прошел в свой разрушенный кабинет, отодвинул тяжелую дубовую панель, скрывавшую потайной сейф, о котором не знал никто из посторонних, и быстро пересыпал в неприметный холщовый мешок остатки нашего звонкого серебра и золотые монеты. Это было все, что осталось от нашего парижского благополучия.

— Уходим, — сказал он, пряча мешок под плащ. — Не берите никаких вещей, чтобы не привлекать внимание на улице. Только то, что на вас.

Я крепко взяла Анабель за ледяную, дрожащую руку. Мы в последний раз окинули взглядом наш разоренный дом, изрезанный портрет и разбитые иллюзии безопасности, а затем снова вышли в сгущающиеся сумерки обезумевшего города. Нас ждала тесная, пыльная квартирка в мансарде у Тюильри — наше единственное прибежище в мире, который сошел с ума.

Духота под нагретой августовским солнцем крышей мансарды была почти осязаемой. Воздух пах старым деревом, въевшейся пылью и нашим собственным, липким страхом. Крошечное слуховое окно мы занавесили какой-то найденной в углу ветошью, оставив лишь узкую щель, чтобы не задохнуться окончательно, но даже сквозь нее проникал неумолимый зной и пугающие звуки обезумевшего Парижа.

Там, внизу, город праздновал падение монархии. До нас доносился глухой, несмолкаемый гул толпы, далекий бой барабанов и обрывки пьяных маршей. Иногда этот гул прорезали одиночные ружейные выстрелы — Коммуна продолжала охоту на «врагов нации».

Анабель сидела на узкой, жалобно скрипящей кровати, сжавшись в комочек и обхватив колени руками. Она больше не плакала. Слезы иссякли еще вчера, уступив место пугающему, стеклянному оцепенению. Ее огромные глаза неотрывно смотрели в одну точку на облезлой стене с облупившейся штукатуркой.

Я смочила обрывок чистой ткани в кувшине с тепловатой водой, который мы успели наполнить ночью из уличного колодца, и осторожно приложила ко лбу девушки.

— Выпейте немного, Анабель, — тихо попросила я, поднося к ее бледным губам жестяную кружку. — Вам нужно набраться сил.

Она послушно, словно сломанная кукла, сделала крошечный глоток и снова замерла, вслушиваясь в каждый шорох, доносящийся с черной лестницы.

Ожидание сводило с ума. Василий Петрович ушел еще на рассвете. Оставив мне тяжелый английский пистолет, он завернулся в простой, потертый плащ, который мы нашли в шкафу у прежнего «хозяина» квартиры, и растворился в утреннем тумане.

«Эта мансарда хороша на пару дней, чтобы сбить их со следа, Анна, но оставаться здесь дольше — чистое самоубийство, — сказал он мне перед уходом, заряжая оружие. — Я должен найти более надежное убежище. У меня остались должники. Контрабандисты, нейтральные дипломаты, люди из швейцарского посольства... Кто-то из них должен помочь нам выбраться из этого капкана или хотя бы переждать самые страшные дни в настоящем безопасном месте».

Я знала, что мой муж — человек исключительного ума и изворотливости. Его связи в теневом мире Парижа и дипломатических кулуарах были обширны, но сейчас, когда рухнули все законы, любая встреча могла оказаться ловушкой. Что, если его узнали на улице? Что, если тот, к кому он пошел за помощью, уже присягнул на верность Дантону и Коммуне?

Каждый скрип половицы за дверью, каждый шорох мыши под плинтусом заставлял мое сердце болезненно сжиматься и падать куда-то в желудок. Я то и дело нащупывала в складках платья холодную рукоять пистолета. Если за нами придут, я не позволю им забрать Анабель и не сдамся сама.

Время тянулось невыносимо медленно, превращаясь в густую, липкую смолу. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в занавеске, медленно полз по грязному деревянному полу, отмеряя часы нашего заточения. Нам оставалось только сидеть в этой душной клетке над крышами Парижа, вслушиваться в шаги на лестнице и молиться всем святым, чтобы в дверь постучали именно тем условным стуком, о котором мы договорились с графом.