глава 57.

Десятое августа: Кровавый рассвет и падение монархии

Набат, не смолкавший всю ночь, к утру десятого августа превратился в сплошной, оглушительный гул, от которого вибрировали стекла. Оставаться в нашем роскошном, привлекающем внимание особняке стало смертельно опасно — по улицам уже рыскали вооруженные отряды, ищущие аристократов.

Накинув простые темные плащи, мы с Василием Петровичем покинули дом через неприметную черную дверь для прислуги. Перебежками, прячась в тени узких переулков, мы чудом успели добраться до улицы Сен-Тома-дю-Лувр. Наша тайная мансарда встретила нас духотой и пылью, но сейчас она казалась самым желанным местом на земле.

В каморке было единственное круглое слуховое окно, выходящее прямо на крыши. Граф осторожно приоткрыл раму, и в комнату тут же ворвался запах пороха и многотысячный рев. Мы оказались в партере самого страшного театрального представления в истории Франции. Дворец Тюильри и площадь перед ним были как на ладони.

То, что мы увидели, навсегда врезалось в мою память.

Площадь перед королевской резиденцией была затоплена морем людей. Национальная гвардия, теперь полностью перешедшая на сторону восставшей Парижской коммуны, объединилась с вооруженными до зубов революционными федератами из Марселя и Бретани. Лес пик, штыков и красных фригийских колпаков колыхался под утренним солнцем, а к воротам дворца уже подкатывали пушки.

— Смотри, — вдруг напряженно прошептал Василий Петрович, указывая на сады Тюильри. — Они уходят.

Сквозь деревья мы разглядели небольшую процессию, торопливо покидающую дворец. Это был Людовик XVI со своей семьей. Испугавшись надвигающейся бойни, король бросил свою резиденцию и отправился искать убежища в здании Законодательного собрания, расположенном неподалеку. Он надеялся, что депутаты спасут его, но тем самым он предал тех, кто остался защищать его честь.

На страже опустевшего Тюильри остались лишь швейцарские гвардейцы в своих ярких красных мундирах да горстка верных дворян.

А затем начался штурм.

Раздался первый пушечный залп, от которого наша мансарда содрогнулась. Следом воздух разорвала беспорядочная ружейная трескотня. Швейцарцы, верные своей воинской присяге, встретили марсельцев и гвардейцев Коммуны плотным, дисциплинированным огнем. На какое-то время нападавшие дрогнули и отхлынули, оставив на брусчатке десятки тел.

Но силы были слишком неравны. Толпа, разъяренная видом крови, нахлынула с новой, звериной яростью. Пушки пробили ворота. Мятежники ворвались во двор, а затем и в сами покои Тюильри.

Я зажала уши руками, отвернувшись от окна, и уткнулась в плечо мужа. Даже сквозь толстые стены до нас доносились нечеловеческие крики. Швейцарских гвардейцев не просто победили — их безжалостно истребляли. Их резали на лестницах, выбрасывали из окон на пики толпы, добивали раненых прямо в парадных залах дворца. Красные мундиры смешались с лужами настоящей крови.

К полудню все было кончено. Над разграбленным Тюильри поднимались черные клубы дыма, а по улицам с победными песнями ходили оборванцы, нацепив на штыки обрывки королевских гобеленов.

Ближе к вечеру Василий Петрович, ненадолго спускавшийся вниз, чтобы раздобыть новости, вернулся в мансарду с потемневшим лицом.

— Монархия пала, Анна, — глухо произнес он, опускаясь на скрипучий стул. — Законодательное собрание спасовало перед Коммуной. Под угрозой расправы они издали декрет, который временно приостанавливает всю власть короля.

— Что будет с Людовиком и Марией-Антуанеттой? — с содроганием спросила я.

— Они пленники. Их переведут под строгую охрану, — граф устало потер виски. — А Собрание объявило о самороспуске. Они приказали избрать совершенно новое правительство на основе всеобщего голосования. Оно будет называться Конвент. Старая Франция умерла сегодня на ступенях Тюильри. И я боюсь представить, какое чудовище родится на ее руинах завтра.